"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Нет, не подхватил бы я чесотку.

Откуда?

Я ж только в подвал и назад. И там в подвалах довольно чистенько. Всё-таки аристократы собирались, а не бомжи. Пусть насквозь психованные, но это, в отличие от чесотки с лишаём, не заразно.

— Именно, — согласился Карп Евстратович. — Наш юный друг прав. Это дело может стать… громким. И даже если нет, девушки — свидетели.

А вот тут я крепко сомневаюсь. С остальными мы не говорили, но вряд ли они скажут что-то новое. Одоецкая хоть революционеров видела, да и то, попробуй докажи, что они причастны к тому, что в подвалах творилось.

И вовсе…

Где лаборатория была, она не знает. Её сонную привезли. Держали где-то. Подвалы какие-то. Камеры. И да, в них было чисто и тепло. Бельё меняли. Кормили.

Заботились.

Оно и понятно. С тощей коровы много молока не надоишь. А этот ублюдок практичен до крайности. Татьяна даже не могла сказать, сколько всё длилось. Она пыталась отсчитывать дни, но с каждым разом восстановление проходило всё сложнее. Она была уверена, что в последнее время проваливалась в забытье, поскольку вспоминала, как её кто-то мыл, кормил и поил, но сказать, кто это — не могла. И как долго забытье продолжалось. В последний раз ей показалось, что вот она, граница.

И словно треснуло внутри что-то.

И она потеряла сознание, а в себя пришла уже в подземелье.

В общем, немного.

Я всё-таки поскребся о стену. Может, крема какого попросить? Успокаивающего.

— И что будем делать? — поинтересовался я у Карпа Евстратовича. А тот от моего вопроса почему-то вздрогнул, потом вздохнул этак, тяжко-тяжко, и произнёс:

— Вы — ничего. Я вас тут запру.

— Зачем?!

Обидно, честное слово.

— На всякий случай. Чтоб вы ещё чего-нибудь не отыскали случайно.

— Надо квартирку осмотреть, ну, Роберта Даниловича этого. И в больничку наведаться. И…

— Осмотрят, — перебил жандарм. — Уже осматривают. И квартирку. И больничку. И свидетелей опрашивают. Мы его жизнь по минутам разложим.

Только вряд ли чего отыщете.

Алхимик осторожен. А Робертушка — дерьмец. И ни один по-настоящему осторожный человек такому не доверится. А значит что? Значит, ничего-то они не найдут.

— Савелию лучше будет дома, — Татьяна вышла из палаты и прикрыла дверь. — Я позабочусь, чтобы он там и оставался.

Ну… спасибо.

Большое.

Вот точно, нельзя женщинам верить. Сперва сама просит, чтоб за ухажёром проследил, а потом вот типа дома, ещё и проследит.

— Извините, но…

Не верит, что Татьяна сумеет меня удержать? И правильно. Было бы куда идти, я бы пошёл. А я… а мне жаль, что в книжицу не заглянул. Как-то вот сперва убраться спешил. Потом спасал.

Эх.

Хотя там шифр. Но я бы, глядишь, покумекал. Потом. По памяти.

— Я бы тоже предложил молодому человеку остаться, — Николя поднёс кружку к губам и сделал глоток. — Точнее очень просил бы его остаться. Ввиду… прошлых событий… скажем так… если вы правы и девушкам угрожает опасность, то их надо защитить. Жандармы у флигеля, конечно, хорошо, но… и внимание лишнее привлекут, которого вы хотите избежать. И, уж простите, с жандармами давно научились справляться.

Он снова сделал глоток и зажмурился.

Выдохнул.

— А вот создания Савелия — дело иное. Они ведь смогут посторожить, не привлекая внимания?

— Смогут, — я вынужден был согласиться. — Куда они денутся.

Мои тени революционеров очень любят. В гастрономическом плане. И с этим надо бы что-то делать, да… кто виноват, если сами лезут? Вот то-то и оно.

— Отлично, — Николя обрадовался. — Тем паче всегда можно будет сослаться на состояние вашего здоровья, если вдруг кому станет интересно. Ваше ранение было тяжелым. И у него вполне могут проявиться некоторые отдалённые последствия. А мы оборудуем отдельную палату.

И на меня все смотрят.

Нет, можно подумать, если вдруг откажусь, то покивают и разойдутся.

Вздыхаю.

А Карп Евстратович продолжает:

— Для газетчиков пустим слух, что при прорыве обнаружили тела, тайное увеселительное заведение…

— Кстати, — я спохватился. — Там в подземельях реально тела поищите поищите. Где-то ж они должны были мёртвых хоронить. В городе ведь особо негде. И фермы у них нет. Ну, со свиньями.

Николя сразу не понял. Потом побледнел.

— Это… это байки, — сказал он. — Городские.

— Конечно, — поспешил его заверить Карп Евстратович. — Да и сами подумайте, откуда в подземельях свиньи. А вы, Савелий, правы, останки должны были куда-то убирать. В реке ничего-то не всплывало. Кладбища в последнее время тоже все спокойны были, Синод за ними весьма тщательно наблюдает. И далеко трупы не потащишь. Это сложно. Нерационально.

Он задумался.

Потом отряхнулся, сказав:

— Поищем.

А потом перевёл взгляд на меня.

— Что ж, Савелий, надеюсь, ты найдёшь, чем заняться…

— Латынью, чистописанием и арифметикой, — ответила за меня сестрица. — Учёба скоро начинается, а ты категорически не готов!

Да чтоб вас всех…

— Солнце взошло, озарив сиянием опушку леса… — Татьяна остановилась, позволяя мне дописать. Потом вздохнула, покачала головой. — Сав, не дави так на перо. Если сильно давить, то кончики расходятся, и линия получается толстой.

— Да? — я убрал руку. Пальцы от натуги дрожали.

— Да. А ещё кончик царапает бумагу. Но по-моему, у тебя уже лучше получается.

— Думаешь? — я поглядел на тетрадь, потом на сестру. — Льстишь.

Буквы получались кривыми, одни больше, другие меньше. В углу расплылась очередная клякса, причём, понять не могу, откуда она взялась.

Да и в целом вид такой, что самому на это писание смотреть противно.

— Это вопрос привычки и только. Научишься. Но вот про «ер» забывать не надо, и «фита» у тебя донельзя странная.

Третьи сутки пошли.

Чтоб вас… третьи сутки взаперти. Первый день я проспал, причём вот как вернулся в палату после разговора, рухнул в кровать так сразу и провалился в сон. А из него вынырнул ближе к обеду, чтобы этот обед проглотить. И снова провалился.

Потом уже Татьяна сказала, что дар развивается скачкообразно.

И что это сказывается.

И если мне хочется спать, то надо спать. Она же одеяло принесла, толстое и лёгкое, явно не больничное. И подушку.

И треклятые учебники, которые возвышались на подоконнике горой печали.

— Не уверен, что осилю, — я разжал сведённые натуральной судорогой