Фантастика 2026-57 - Марина и Сергей Дяченко

много лет подписывал документы. Папки для бумаг, пять разнообразных пепельниц, альбом для визитных карточек… Ему, пожалуй, нечего забирать из кабинета, в котором он просидел тридцать пять лет. Компьютер служебный… ручка антикварная, но зачем она нужна вне этого стола? С чем придется повозиться, так это с документами — подготовить к передаче, чтобы у преемника не было проблем…

Он понял, что личность преемника ему не интересна вовсе. Удивился. Встал у окна, глядя на изуродованную площадь, и спросил честолюбие, не желает ли оно худо-бедно оживить профессиональную ревность. Опять ничего не почувствовал.

Щелкнул селектор на столе:

— Патрон, к вам куратор Старж…

Дверь тут же без приглашения распахнулась. Клавдий не обернулся; того, кто останавливает танки, не удержит дверная защелка, тем более незапертая.

— Да погибнет скверна, — послышался голос Мартина за его спиной.

— Патрон, я ничего не могу сделать, — пролепетал референт.

Клавдий, не оборачиваясь, махнул рукой, предлагая тому убираться. Дверь снова закрылась. Клавдий смотрел в окно.

— Спасибо, — шепотом сказал Мартин.

— Рад быть полезным.

— Я хочу попросить прощения.

— Извини, Март, я не могу сейчас с тобой говорить. Если хочешь сделать мне приятное — поезжай в Ридну и займись делом.

— Я был… неправ, — сказал Мартин с отчаянием. — Я… неправильно все понял, я был идиот, потому что… Эгле.

— Не оправдывайся и уходи. — Клавдий не оборачивался. — Потом, когда время пройдет… мы это обсудим. Может быть. Потом.

— Тогда я поехал, — сказал Мартин мертвым голосом и пошел к двери.

Сделал несколько шагов, остановился:

— Почему ты принял такое решение? Из-за меня?! Чтобы мне что-то… доказать? Но я ведь тебя не стою, я тебе в подметки не гожусь, как я мог настолько тебя уязвить?!

Возможно, сцена имела бы неприятное продолжение, но селектор на столе опять пискнул:

— Его сиятельство герцог…

— Добро пожаловать, — сказал Клавдий.

х х х

Герцог не ожидал застать здесь Мартина. Он остановился на пороге, будто смутившись, будто осознав, что стал свидетелем сцены, которой никаких свидетелей не полагалось. Мартин коротко наклонил голову, очень формально, в полном соответствии с этикетом.

— Ты… стал национальным героем, Мартин, — хрипло сказал герцог.

Его слова были неуместны, но фамильярность объяснима: правитель знал Мартина еще ребенком, еще с тех пор, как его собственная дочь-подросток недвусмысленно благоволила к «этому интересному мальчику».

— Долг и работа, — отозвался Мартин очень холодно. — Я вынужден идти, ваше сиятельство. Желаю хорошего дня.

Герцог поежился от его голоса — а может быть, Клавдию показалось. Мартин еще раз коротко поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь. Клавдий заставил себя не смотреть ему вслед.

— Отставка, — тихо сказал герцог, — такая же мистификация, как и ваша смерть?

— Нет. Отставка настоящая.

— Но… вы победили. Переиграли. Достигли всех своих целей. Тогда почему?!

— Ваше сиятельство, — сказал Клавдий. — Я не обязан и не буду с вами объясняться. Все поступки имеют цену, и все действия приводят к последствиям. Это всё, что я могу вам сказать.

Герцог прищурил воспаленные после бессонной ночи глаза:

— А вы никого не прощаете, да?

— За некоторые вещи, — Клавдий снова посмотрел за окно, где люди в отражающих жилетах разбирали снесенный траками булыжник, — не прощаю.

х х х

Эгле ждала, считая секунды. Она очень хотела, чтобы Мартин вернулся поскорее, она мысленно умоляла его задержаться подольше, ведь каждая минута разговора означала новый шанс: они договорятся.

Мартин вернулся почти сразу. Эгле ни о чем не стала спрашивать. Он молча взял ее за руку и вывел из комнаты и так повел, как ребенка, по коридорам Дворца Инквизиции.

От его холодной ладони растекались электрические разряды, булавками тыкались в руку Эгле, тогда она крепче сжимала пальцы. Перед идущими расступались люди — маркированные инквизиторы и просто клерки, Эгле видела их силуэты будто сквозь мутную воду. Ей казалось, что она поднимается из глубины — с илистого дна, вверх, туда, где солнце.

Она до последнего момента не верила, что сумеет отсюда выйти. Коридоры казались слишком длинными, за ними открывались новые и новые повороты, Эгле шла, вцепившись в руку Мартина, прижимая к груди канцелярский конверт со своими невозможными документами.

Скрипучий лифт повез их вниз, у Эгле упало сердце, она вспомнила, какой в этом здании подвал. Двери открылись, в лицо повеяло влажным, чуть застоявшимся воздухом, Эгле узнала запах обыкновенной подземной парковки.

Открылась дверь черной инквизиторской машины. Мартин выпустил руку Эгле на одну секунду. Потом, усевшись рядом на заднее сиденье, снова вцепился в нее, будто боялся, что отнимут.

Машина тронулась с места, покатила вдоль подземелья, вроде как собираясь врезаться в стену, но стена обернулась автоматической дверью, распахнулась — и машина вырвалась под небо.

Дворец Инквизиции остался позади. Это жуткое здание проглотило Эгле, но не сумело переварить.

х х х

Кварталы Вижны разворачивались, как страницы в альбоме: то нарочито мирные картины города, где ничего не случилось, то вдруг пустая улица, огороженная знаками «проезд закрыт». То группа детей со спортивными сумками, то колонна полицейских машин, то инквизиторский фургон с мигалками. Чрезвычайное положение отменили, к радости всех категорий ведьм; пыль осядет, думал Мартин, через несколько дней страсти совсем улягутся, а те из горожан, кто не следил за новостями, только вечером узнают, может быть, что в Вижне что-то происходило. Отставка Великого Инквизитора? Да, об этом поговорят, но через несколько дней случится что-нибудь еще. Сенсации живут три дня, так, кажется, обстоит дело в современном мире…

Эгле отважно терпела его хватку. Мартин, опомнившись, разжал руку:

— Тебе не больно?

— Нет. — Она обняла его.

Мартин замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть эту секунду. Все, что случилось вчера и сегодня, показалось бредом — тягостным, но не бесконечным. Машина ехала сквозь город, удаляясь от Дворца Инквизиции. Отражалось солнце в окнах, в лужах, в стеклянных фасадах.

— Я, наверное, что-то должна объяснить? — пробормотала Эгле, пряча лицо.

— Нет. — Он погладил ее по голове. — Ничего не надо объяснять. Ты была права… Помнишь, там в машине, в лесу. Ты права, а не я.

— Вы… поговорили?

— Он не станет со мной разговаривать.

— Но почему?!

— Все последние годы я смотрел на него и видел Великого Инквизитора. И сам этого не сознавал. Я мог шутить с ним, пить чай, быть ему благодарным за что-то, я был уверен, что люблю его… Но я видел Великого Инквизитора, больше никого. А он этого искренне не замечал. И вот… я показал, кем его считаю, так ясно, что яснее невозможно.

— То есть дело в том, что ты его не послушался?!

Мартин помотал головой:

— Дело в том, что я считал его