Современная зарубежная фантастика-5 - Стивен Рэй Лоухед

пахнущего дымком верескового меда — уж не знаю, где Кустеннин его достал, разве что Обитатели холмов выучили его подданных варить этот дивный напиток.

Кажется, я громко и много пел и не всегда под арфу. Хотя вряд ли кто-нибудь заметил этот мой промах.

Кроме Ганиеды.

Везде, куда бы я не повернулся... Ганиеда: ждет, смотрит, молчит, себе на уме, ее блестящие синие глаза повсюду следуют за мной. В первый день она холодно встретила меня и с тех пор не сказала и трех слов.

Я ждал большей приязни. Не града поцелуев, но хоть улыбки, приветственной чарки, чего-нибудь. Вместо этого я стоял, как столб, только что с дороги, в покоях ее отца, она же едва удостоила меня взглядом, словно вывешенную для продажи овчину.

Впечатление было настолько схожим, что я решил пошутить: раскинул руки и медленно повернулся кругом.

— Сколько дадите за эту прекрасную шкурку, госпожа?

Ганиеда, видать, не оценила шутки.

— Тоже мне, прекрасную! Зачем благородной даме такая грязная и вонючая шкура?! — холодно отвечала она.

Правду молвить, за много недель в седле я утратил приличный вид и благоухал отнюдь не полевыми цветами. Я подумал, что купанье в лесном озере могло бы исправить дело, но побоялся продолжать разговор. Может быть, мне померещилось, будто между нами возникли какие-то чувства. Или она передумала. Времени было вдоволь.

Хуже того, в следующий раз мне удалось перемолвиться с ней еловом лишь под вечер четвертого дня. Бегала она от меня, что ли? Через два дня нам предстояло пуститься в обратный путь. Я чувствовал, что время уходит, поэтому подстерег ее в кухне позади пиршественного зала.

— Если я чем-то тебя прогневал, — сказал я прямо, — не обессудь. Только объясни, в чем дело, и я исправлюсь.

Она как будто задумалась, поджала губки и нахмурила брови. Однако голос ее остался холоден, как лед:

— Ты себе льстишь, волчонок. Это чем же ты мог бы меня прогневать?

— Тебе отвечать. Не могу вспомнить, что я такого сделал.

— Мне совершенно все равно, что ты делаешь. — Она повернулась и пошла прочь.

— Ганиеда!

Она застыла при звуке своего имени.

— Почему ты так со мной обращаешься?

Она стояла спиной ко мне и ответила, не оборачиваясь:

— Тебе, похоже, почудилось, будто между нами что-то есть.

— Мне это не почудилось.

— Вот как? — Она взглянула на меня через плечо.

— Да. — В моем голосе было больше уверенности, чем в душе.

— Значит, ты обознался. — Однако она не уходила и по-прежнему смотрела на меня.

— Возможно, — согласился я. — Разве не ты — бесстрашная охотница, сразившая Турха Труйта, Великого Калиддонского Вепря, одним ударом копья? Разве не ты — хозяйка этого славного дома? Разве не твое имя — сладость устам, не твой голос — ласка для слуха? Если нет, то я и впрямь обознался.

Она поневоле улыбнулась.

— Язык у тебя хорошо подвешен, волчонок.

— Это не ответ.

— Ладно, ладно, ответ — да. Я та, о ком ты говоришь.

— Значит, я не ошибся. — Я сделал шаг вперед. — В чем дело, Ганиеда? Почему ты так холодно меня встретила?

Она скрестила руки на груди и вновь отвернулась.

— Твои родичи живут на юге, мое место — здесь, на севере. Все просто и ничто нельзя изменить.

— Твои выкладки безупречны, госпожа, — отвечал я.

Это заставило ее обернуться. Синие глаза сверкнули гневно.

— Не пытайся делать из меня дуру!

— Тогда сама не веди себя, как дура!

Она нахмурилась.

— Ты сказал это, и ты прав. Только дура может желать невозможного, понимать, что это невозможно, и все равно желать.

Я не мог такого вообразить: чтобы она чего-то хотела и не добилась.

— Так что тебе нужно, Ганиеда?

— Ты что, не только глуп, но еще и слеп? — Слова были резкие, но голос звучал нежно.

— Так что это? Только скажи, и я добуду тебе все, что смогу, — пообещал я.

— Ты, Мирддин.

Я только смущенно заморгал.

Она потупила взор и смущенно стиснула руки.

— Ты спросил, я ответила... Мне нужен ты, Мирддин. Как ничто и никогда.

Молчание становилось угрожающим. Я потянулся к ней, но так и не посмел коснуться ее.

— Ганиеда. — Мой хриплый голос испугал меня самого. — Ганиеда, разве ты не знаешь, что я уже твой? С того мига, как я увидел тебя на сером жеребце, летящую через водный поток в вихре алмазных брызг, а солнце плясало на твоих волосах, — с этого самого мига я стал твоим.

Я думал, она обрадуется. Она и впрямь улыбнулась. Однако улыбка тут же сошла, и лоб снова нахмурился.

— Твои слова добрые...

— Больше того, правдивые.

Она покачала головой, солнце блеснуло на серебряной гривне.

— Нет, — вздохнула она.

Я шагнул ближе, взял ее за руку.

— В чем дело, Ганиеда?

— Я уже сказала: твое место на юге, мое — с моим народом. Тут ничего не поделаешь.

Она заглядывала куда дальше вперед, чем я.

— Может, и не придется ничего делать — пока. А там видно будет.

Она приникла ко мне.

— Зачем я тебя полюбила? — прошептала она. — Я ведь не хотела.

— Можно искать любовь и найти. Чаще любовь нас находит, когда мы ее не ищем, — сказал я, и сам устыдился самонадеянности своих слов. Да что я об этом знаю? — Любовь нас отыскала, мы не в силах ее прогнать.

Обнимая Ганиеду, ощущая запах чисто вымытых волос, живую теплоту тела, нежную гладкость кожи, я сам верил в то, что говорил. Верил всем сердцем.

Мы поцеловались, и я, коснувшись губами ее губ, понял, что она тоже мне верит.

— Ну вот, — вздохнула Ганиеда. — Это ничего не решает.

— Ничего, — согласился я.

Однако какое мне было дело?

Можно не говорить, что, когда пришла пора возвращаться в Дивед, я принялся всячески тянуть время в надежде отложить отъезд до бесконечности. Мне удалось выгадать несколько дней полнейшего счастья. Мы с Ганиедой катались верхом, гуляли вдоль озера, играли в шахматы у огня, я пел и играл на арфе, мы говорили ночи напролет, так что утром шатались от усталости и зевали, но так и не находили силы расстаться. Короче, мы делали все, что положено влюбленным, и, поглощенные друг