Фантастика 2026-102 - Николай Петрович Марчук

их мы отбросили еще в прошлый раз. А это тот план, когда ты предложил запрудить ручей, чтобы началось наводнение, и когда тюремщики спустятся сюда и откроют окошечко, их сбило бы с ног потоком воды, а я как раз вспомнил, как Роланд-завоеватель, когда оказался в казематах Черного Генриха, из подстилки сделал веревочную лестницу…

Военный совет собрался в полночь, на новой квартире мастера Гугенберга. Санчес и Гарри принесли с собой лютню и тамбурин, суровый майор — мандолину, папа Карло и Мальвина Серый — большой оплетенный кувшин тарабарского красного, мастер Варас — пакет с фруктами, а Ерминок — корзину пирожков с капустой — мясо во внезапно осажденном городе уже становилось роскошью.

Вино разлили по стабильно немытым стаканам Джека Гугенберга, музыканты ударили по струнам, Серый — по пирожкам, и совещание началось.

Но началось оно как-то само собой не с изложения планов спасения, или хотя бы установления связи с узником королевских казематов, а с жалоб старого трактирщика на трудные времена, постоянные войны, осады и просто неподъемные налоги.

— Разве так было при прежнем Шарлемане, да упокоит его Памфамир-Памфалон с миром в своем лоне! — ностальгически вздохнул он и опрокинул в себя стакан каберне. — Нет, конечно, так, кто же спорит, да все равно не так.

— Что-то все равно было по другому, — поддержал его Мур.

— Если он каждый выходной объявлял соседям войну, скажем, или приказывал отрубить кому-нибудь что-нибудь, или вводил налоги на количество шагов по земле, превышающее в месяц сто двадцать пять — это, конечно, ничем не лучше, но все-таки была большая разница, — подтвердил Гарри.

— Какая разница? — не понял папа Карло.

— Большая разница, — пояснил Санчес.

— Да, — продолжил мастер Варас. — Он это делал с душой. Сразу было видно, что он любил свой народ, и казнил и миловал не потому, что он должен был это делать, а исключительно по велению сердца.

— Но почему же он не воспитал своего сына в таком же духе, сеньор Варас? — полюбопытствовал старик.

— Нынешний Шарлемань — не сын ему, а двоюродный брат.

— Он никогда и не должен был править, он не был рожден для этого.

— Но как же тогда случилось, что он оказался на троне, сеньор Мур? Извините, наша труппа первый раз в вашей стране, и мы не знаем ее благородной истории…

— Я эту историю слышал, — вмешался Волк. — Ничего благородного в ней нет. Кроме происхождения ее участников. Если хотите — я ее расскажу.

По окончании повествования Серого, густо приправленного его собственными комментариями и рассуждениями, директор театра закивал головой.

— О, это очень печальная история, и она напомнила мне одну пьесу — она называлась «Сердце змеи», и была написана по событиям, произошедшим в Ардоре двести лет назад — мы уже давно не играли ее, к сожалению…

— «Сердце змеи»? — встрепенулся Гугенберг. — Альфонсо Кабучо? Я читал ее. Теперь, когда вы упомянули об этом, я вижу, что эти истории действительно в чем-то похожи. Но только там в конце выясняется, что наследник остался в живых, и все эти двадцать лет его воспитывала семья герцога Какего, главного врага его семьи, и он потом убивает свою мать и сестру…

— Нет, нет, нет. Боюсь, что вы ошибаетесь, сеньор Джейкоб, — погрозил ему костлявым пальцем Карло. — Я понял, что вы имеете ввиду — это не «Сердце змеи», а «Крест и стрела» — тоже пера непревзойденного кавалера Кабучо. В «Сердце змеи» инфанта узнает его старая нянюшка по медальону, и тогда весь народ поднимается в восстании и возводит настоящего принца на престол. А какой там монолог Сесилии! — тарабарец вскочил, поставил одну ногу на табурет и, схватив нож со стола и размахивая им над головой, как мечом, продекламировал: «Изменник низкий! Проклят будешь ты! Проклятие падет на кровь детей твоих, и предки в царстве снов забудут покоенье…» — сеньора Гарджуло понесло.

— Он что, серьезно? — толкнул тихонько в бок стражника Сергий.

— Что — серьезно?

— Ну, про все это. Про потерянных наследников престола там, про нянек, медальоны, восстания… Или это типа «Лукоморских витязей»?

— Чего?

— «Приключений лукоморских витязей» — любимой книжки нашего Иванушки. Со сказками.

— Да нет, — подумав, ответил Мур. — Если припомнить, поскольку уж зашла речь, то в истории любого государства кронпринц, или, на худой конец, пропавшая принцесса, объявляющиеся из ниоткуда и узнаваемые по родимому пятну, медальону, привычке закладывать руку за борт камзола или декольте платья — самое обычное дело. Скорее, если исчезнувший без следа при таинственных и опасных обстоятельствах царственный младенец НЕ объявляется по достижении им совершеннолетия — именно это считается странным. А почему ты спрашиваешь? Если ты имеешь в виду ту битву, когда погибли наш король и юный Шарлемань — то это явно не тот случай.

— Но ведь тела их так и не нашли.

— После пожаров это бывает — иногда труп может сгореть так, что от него остается только кучка золы.

— Или не сгореть. Потому что не труп, — загадочно изрек Сергий.

— Что ты хочешь сказать? — тут заинтересовался и первопечатник.

— И как это может помочь батюшке Ивану-царевичу?

— Не предлагаешь ли ты объявить его чудом выжившим кронпринцем? — снисходительно хмыкнул Гарри. — Это же полная чушь!

— Сам дурак, — любезно улыбнулся ему Волк, а остальным торжественно провозгласил:

— Есть тут у меня одна идейка…

— Итак, любезнейший полковник Ольсен, вы говорите, что до сих пор не нашли этого мерзкого ярославского князя? — прервав доклад начальника королевских гвардейцев, принц Сержио, покручивая черный ус, поднялся с трона.

Король-отец чувствовал себя немножко нездоровым сегодня вечером после целого дня, проведенного в душных задымленных подвалах, а от воплей пытаемых у него, ко всему прочему, еще и разболелась голова, и поэтому принять ежедневный доклад высших офицеров королевства он поручил своему сыну и наследнику. Пусть мальчик приучается, почувствует себя взрослым, не все ему по кабакам шляться и с прохожими задираться.

И мальчик, почувствовав себя взрослым, не только приучался, но и приучал других. Например, все давно уже запомнили, что если юный принц говорит кому-то «любезнейший», то он имеет ввиду далеко не «милый сердцу». Хуже могло быть только «милейший», потому что, как правило, очень скоро про «милейшего» говорили или хорошо, или ничего.

— Ваше высочество, мы ненадолго прекратили поиски этого преступника, так как людей у нас осталось немного, а в городе зреет недовольство правителем после вчерашнего обстрела южной части Мюхенвальда из катапульт, и мы считаем своим долгом…

— Мне плевать, что вы считаете своим долгом. Вы должны делать то, что я считаю вашим долгом, вы поняли меня?

— Так точно…

— И