Дуэльный сезон - Александр Зимовец

Оказавшись в театре, Даша хотела как можно быстрее пройти в ложу, чтобы избежать многочисленных взглядов. Ей подумалось, что худшее, что есть в Маринбурге, это то, что здесь на тебя все время смотрят. Постоянно оценивают тебя, ждут, что ты оступишься.

Просто так проскользнуть сквозь толпу и занять свое место было совершенно невозможно. Особенно если тебя сопровождает такой человек, как Быстрицкий, который со всеми знаком и у которого везде друзья. Он не мог шагу ступить, чтобы какой-нибудь человек в мундире или во фраке не кинулся бы знаменитому поэту на шею и не начал расспрашивать, как тот поживает.

На Дашу эти люди бросали именно такие взгляды, которых она опасалась. Девушка, которая еще недавно везде появлялась со Стужевым, а теперь вот сопровождает его приятеля, должно быть, вызывала у них вполне определенные мысли. Не очень-то приятные для Дашиного самолюбия.

Некоторые адресовались к ней, расспрашивали о том, как ей служится и как здоровье ее батюшки.

В толпе она увидела Алису Лоренц, но только поклонилась ей, и та ответила тем же. Во взгляде девушки Даша заметила нечто похожее на насмешку и одновременно понимание. Ей стало неприятно. Эта особа наверняка уже знает. Да, черт возьми, не знает ли весь Маринбург?!

От этой мысли остро захотелось провалиться сквозь землю. Могло ли такое быть, что Стужев сам решил распустить слух о своем приключении? Нет, она предпочитала думать, что нет. У этого человека есть свой кодекс чести, пусть и весьма причудливый. Такой поступок в него не укладывается.

Даша твердо решила, что первый же человек, который что-нибудь спросит у нее о Стужеве и об их отношениях, тут же удостоится от нее вызова на дуэль. Но никто не спрашивал. Худшее, что она видела, — двусмысленные взгляды и ироничные улыбки, но за это на поединок не вызывают.

Одним словом, путь через фойе театра был для нее настоящей пыткой, вроде той, которую претерпела Заступница Евфросинья, когда алтынские стражники провели ее обнаженной через огромный столичный город, прежде чем сжечь на костре. Она думала, что это никогда не закончится, и испытала огромное облегчение, когда они наконец оказались возле дверей с бронзовыми ручками, ведущих в ложу.

Здесь-то она и будет вознаграждена за ту муку, которую претерпела.

Они вошли в ложу в тот момент, когда большая часть мест были уже заняты, и до начала представления оставались считаные минуты.

Стужева она заметила в партере и тут же запретила себе смотреть в ту сторону, а потом сама же принялась украдкой нарушать свой запрет. Рядом с ним, в соседнем кресле сидела та самая графиня Рымина, жена фельдмаршала, очень вольно трактующая свои супружеские клятвы.

Едва Даша увидела эту фигуру в алом платье, как почувствовала себя так, словно кто-то схватил ее за горло. Хотя чему, собственно, здесь было удивляться? Она же именно для того и явилась сюда, чтобы испить эту чашу до дна.

Стужев был мрачен, это можно было заметить даже без бинокля. Его дама то и дело обращалась к нему, положив ладонь ему на плечо, но он отвечал раздраженно и односложно.

Буквально в паре кресел от него сидел действительный статский советник Панаев. Он, казалось, тоже поглядывал на Стужева и его даму с определенным интересом. Отчего-то именно это насторожило Дашу сильнее всего. Хотя, быть может, она просто додумывает: в конце концов, отчего бы конфиденту цесаревича не сходить на знаменитую оперу, которую решил посетить также и Стужев?

Быстрицкий, конечно, видел, куда устремлен ее взгляд, но старался не замечать этого. Напротив, он то и дело обращался к ней с вопросами о том, как она находит интерьер театра или знает ли она историю Вегеция. Кажется, он пытался отвлечь ее от размышлений. Даже прочитал свои стихи, написанные на тот же сюжет, и, если бы не обстоятельства, они, наверное, показались бы Даше прекрасными.

Но вот стали тушить свечи, под гром аплодисментов открылся занавес, Даша постаралась погрузиться в историю, но события далеких веков сейчас совершенно не занимали ее.

Она продолжала вновь и вновь поглядывать вниз, туда, где в темноте сидел человек, завладевший ее сердцем и так им распорядившийся.

Нет, если Быстрицкий в самом деле рассчитывал, что это зрелище исцелит ее, то он ничего не понимает в людях. А еще поэт!

Конечно же, ей стало только хуже, и она то и дело до боли сжимала пальцами ограждение ложи и закусывала губу, когда видела, как бледная тонкая ладонь графини ложится ему на плечо.

А он? Что чувствовал он в этот момент? Ей хотелось думать, что он тоже мучается, и готова была простить его, если бы узнала, что это так. Почему она не унаследовала талант своей матери, не научилась предсказывать будущее или читать мысли? Какой ей прок от дурацкой способности, которая работает только тогда, когда чародействует кто-то другой? Это ужасно несправедливо!

— Я бы хотел, чтобы вы не судили его слишком строго, — проговорил Быстрицкий, наклонившись к ней. — Если честно, я бы на его месте тоже предпочел не иметь по-настоящему крепких привязанностей. Всевышний ему судья!

— Что вы имеете в виду? — зашептала Даша. — На каком еще месте? Разве что-то может быть не так?

— В некотором смысле да, — ответил поэт. — Возможно, со временем… черт возьми, нет, мне лучше не продолжать. Я только хотел сказать, что он — человек необычной судьбы. Именно поэтому я и верчусь возле него. Я — сочинитель. Люди необычной судьбы мне интересны. Не будь их, где бы я брал сюжеты?

— Кажется, он человек самой обычной судьбы, — ответила Даша. — Избалованный побочный сын вельможи. Обиженный двусмысленностью своего положения и лезущий из кожи вон для того, чтобы свет о нем хоть что-нибудь сказал. Чтобы доказать, что он чего-то стоит. Играющий со смертью, потому что не ценит жизнь, ни свою, ни чужую. Очень легко подставлять грудь под пулю, если в ней нет сердца!

— Мне очень горько, что вы так думаете, — ответил Быстрицкий. — Поверьте, это совершенно не так. Не уверен, что сейчас он нуждается в адвокате и что мне стоило бы им быть. Но я давно его знаю и отдаю ему должное: со временем он сыграет большую роль в нашей истории. Я видал, как он почти до дна истощил свой чародейный дар, вытаскивая из ущелья оступившегося товарища. Возле самого Разлома, где в любую минуту следовало ожидать появления демонов. Вот только его отношения с женщинами…

Быстрицкий вздохнул.

— Что же с ними такое? — Даша не сдержала любопытства.

— Он не может никого