Дуэльный сезон - Александр Зимовец

§ 374. Перед началом дуэли противники снимают с себя медальоны, медали, бумажники, кошельки, ключи, пояса, помочи и т. д., то есть все, что может задержать пулю.

Дуэльный кодекс Борейской империи

Из театра Даша вышла, не дожидаясь окончания антракта. В дверях ее догнал Быстрицкий, набрасывая на плечи пальто.

— Что вы наделали! — выкрикнул он. — Боже мой, зачем это было вам нужно?!

— Не все ли равно, — ответила Даша, пожав плечами. — Какая теперь разница?

— Теперь уже, конечно, никакой, — ответил поэт, вздохнув. — Я бы хотел только вас примирить…

— Если вы не уполномочены как его секундант, то я не имею права даже разговаривать с вами об этом, — проговорила она, пожав плечами.

— Уже уполномочен, — мрачно ответил Быстрицкий. — Будь оно все неладно. Я был его секундантом уже в девяти поединках, и ни один не казался мне таким отвратительным и ненужным, как этот.

Они вышли наружу. Там была ясная и холодная зимняя ночь, в небе сияли звезды, и свет газовых фонарей мерцал в такт с ними.

— Очень жаль, — ответила Даша. — Мне хотелось, чтобы вы были моим секундантом. Теперь я не знаю… вероятно, обращусь к Лоренц. Любопытная, должно быть, выйдет дуэль. Может быть, первая в истории, в которой с одной из сторон будут только женщины?

— Я рад, что вы не теряете присутствия духа. — Быстрицкий неодобрительно покачал головой. — Но мне бы хотелось, чтобы вы отказались от дуэли. Я вас очень прошу. Я уже пуд свечей поставил, чтобы нынешний Дуэльный сезон прошел благополучно. Я не ждал такого.

— Вы не ждали? — спросила Даша, повернувшись к нему. — А мне казалось, вашей поэме нужен яркий финал. Ну так вот же он.

— Ах, перестаньте. — Быстрицкий поморщился. — Я гораздо больше гражданин, чем поэт, что бы про меня ни говорили. И я не хотел бы, чтобы все это так закончилось. Если вы убьете его… или если он убьет вас… это будет катастрофа.

— Никакой катастрофы не будет, — ответила Даша, передернув плечами. — Вы, как свойственно поэтам, излишне драматизируете. Он — не Вегеций, а я — тем более. От гибели одного из нас царство не разрушится.

— Вы очень ошибаетесь, — вздохнул Быстрицкий. — Но боюсь, я не смогу вас переубедить. Все, что я мог бы вам сказать… боюсь, вы воспримите это как какую-то нелепую интригу. Нет, мне вас не переубедить, но…

— Тогда и не пытайтесь! — отрезала Даша. — Раз уж вы сами знаете, что переубедить меня нельзя. Да и кем бы я была, если бы согласилась забыть такое оскорбление?! Скажите, кем?!

Поэт собрался, видимо, ответить нечто вроде «великодушным человеком», но, взглянув на ту ярость, что полыхала в эту минуту в глазах Даши, передумал.

— Молчите, — процедила Даша сквозь зубы. — Потому что сами все отлично понимаете. «Мужчины, которым совестно таскаться по судам». А у женщины, стало быть, не должно быть чести, и с нею можно поступать так, как вам заблагорассудится?!

— Я совсем не это хотел сказать. — Быстрицкий покачал головой. — Только то, что, если бы вы были посвящены в некоторые обстоятельства, вы бы сами посмотрели на все это иначе… впрочем, ладно, осуждать вас я не намерен, отговаривать долее — тоже. По кодексу вы должны прислать ко мне своего секунданта…

— Сразу же, как только его найду, — огрызнулась Даша. — Если память мне не изменяет, у меня есть на это двадцать четыре часа.

— Сделайте одолжение. — Поэт кивнул. — И да поможет нам всем Всевышний и все Заступники его. Клянусь, если вся эта история закончится хорошо, я поставлю в церкви огромную свечу. Для меня специально вылепят.

— Вы полагаете, она может закончиться как-то хорошо? — спросила Даша. Ей вдруг стало невероятно тяжело, словно она разом постарела лет на тридцать.

— Зная вас и его, я предполагаю, что нет, — вздохнул Быстрицкий. — Но бывают же на свете чудеса. Даже в театре люди смотрят не только трагедии, но и комедии, потому что им нужен хороший финал.

Он развел руками. На лице его изобразилось отчаяние.

— Я, кстати, ни одной комедии ни разу не написал. А теперь вот напишу, если увижу, что даже такие истории могут хорошо заканчиваться.

— Не гарантирую, что не разочарую вас, — ответила Даша и пошла вниз по лестнице.

Она быстро нашла извозчика и спустя недолгое время уже входила в темные сени дома Марьи Сергеевны. Даша очень надеялась, что ей удастся проскочить, никого не встретив и никому ничего не объясняя. Особенно Соне, которая, конечно же, начнет расспрашивать, как все прошло в театре.

Отлично прошло. Лучше некуда.

Нет уж, она никого не хочет сейчас ни видеть, ни слышать. Напишет сейчас записку к Лоренц, отправит ее с лакеем и ляжет спать, а утром поедет к ней сама. А если та не согласится… Может ведь и не согласиться, зная ее отношение к Стужеву… Тогда она пойдет в офицерское собрание, обратится там к первому встречному, а если и он откажется, то — ко второму. Бригадного командира своего попросит, в конце концов. Это не принято — вмешивать начальника, но выхода нет.

С этой мыслью Даша поднялась на второй этаж и с неприятным чувством обнаружила, что из-под дверей ее комнаты пробивается полоска дрожащего света. Там кто-то был.

Наверняка это Соня. Вечно ей до всего есть дело, везде сует свой нос. Даша поморщилась при мысли о том, как сейчас будет ее выпроваживать, ничего не объясняя. Кузина, конечно, совершенно не виновата в том, что случилось, но на разговоры нет сил. Пусть потерпит до развязки, потом все узнает.

Даша заготовила в уме фразу, при помощи которой от назойливого присутствия кузины можно было избавиться, не нарушая всех приличий. А затем отворила дверь, вошла в комнату, да так и застыла на пороге.

В кресле возле кровати сидел отец.

Он был одет в старый серый дорожный сюртук. В руках у него была книга про Маурицио, взятая с Дашиной полки, которую он листал при свете свечи с видимым интересом.

Едва Даша вошла, он посмотрел на нее со спокойным выражением лица, так, словно они расстались только вчера. В первое мгновение Даша хотела броситься к нему, рассказать, как важно для нее его присутствие именно сейчас.

Но что-то ее остановило. Может быть, что-то во взгляде отца. Может быть, что-то произошедшее в ее собственном сердце.

— Мне кажется, я приехал чрезвычайно вовремя, — сказал отец, захлопывая книгу. — Садись, дочка, что же ты стоишь? Давай поговорим. Нам есть что обсудить.

Даша подошла к кровати и почувствовала, как ее ноги подогнулись сами собой.