Правила Зодиаков - Наталья Владимировна Елецкая

Фактически решение – признаваться или нет, и если да, то в чем именно – зависело от того, установлен ли в квартире жучок. Отто пытался вспомнить хоть какие-то доказательства за или против прослушки. В его отсутствие квартиру обыскивали, может быть, даже не раз. Телефон наверняка прослушивался: во время разговоров в трубке раздавались странные пощелкивания. Уна была уверена, что в ее квартире безбоязненно можно говорить только в кладовке (жаль, он не догадался спросить, откуда в ней эта уверенность), но это вовсе не означало, что жучки установлены абсолютно во всех квартирах. Прослушивать могли только тех, кого считали неблагонадежными. Отто ни в чем серьезном замечен не был – просто не успел со дня выписки, поэтому существовала вероятность, что его крамольные речи все же не достигли их ушей.

Мозг Отто готов был взорваться от напряжения; головная боль усилилась, к ней прибавились тошнота и ноющая боль в желудке. Его трясло от страха и промозглого холода; одежда провоняла потом, а желание вдохнуть свежего воздуха сделалось нестерпимым. Зря его вытащили в больнице с того света: вечное небытие пришлось бы куда более кстати. На кой черт нужна такая жизнь, если в любой момент ее могут отнять, не спросив его согласия? Он вспомнил слова доктора Порвиса о том, как обидно выйти из длительной комы и быть умерщвленным за неповиновение… Бывший билетер как в воду глядел. Жаль, Отто не воспринял всерьез его зловещее предупреждение. Сейчас, в полумраке одиночной камеры, ему многое виделось по-другому, нежели в просторной и светлой больничной палате.

Впрочем, у Отто еще оставался шанс на спасение – достаточно было подыграть Бруно и сказать именно то, что тот хотел услышать. Укладываясь на ночь после скудного ужина, Отто принял решение: разыграть перед Наставником роль раскаявшегося грешника, каких бы унижений ему это ни стоило. Главное – выйти на свободу, и неважно, какая цена за это будет уплачена.

Бруно явился не назавтра, а только через три дня. За это время Отто успел впасть в полное и безнадежное отчаяние. Он был близок к сумасшествию, задыхался от приступов клаустрофобии и по несколько раз на дню принимался истерично рыдать, не в силах сдержать рвущиеся наружу всхлипы и стоны. Прижимаясь мокрым от слез лицом к железной решетке, он подолгу смотрел в пустой коридор, пытаясь уловить звук шагов или голоса. Он пробовал докричаться до обитателей соседних камер, но ответом ему была тишина. Единственным человеком, которого Отто видел дважды в день, оставался охранник, приносивший завтраки и ужины. Однажды Отто попытался с ним заговорить, но получил болезненный удар по ребрам и обещание в следующий раз остаться без зубов. Оставалось ждать Куца, который теперь, сквозь призму искаженного ужасом сознания, виделся Отто чуть ли не Мессией.

Несомненно, на это Куц и рассчитывал: психологический ход, призванный «дожать» нарушителя, довести до нужной кондиции и заставить сознаться во всех грехах (истинных и мнимых). Вероятно, на таком же принципе строилась работа НКВД в Советской России, только там одними психологическими методами не ограничивались. До аварии Отто много читал о тоталитарных режимах. Наивный простак, он был тогда уверен, что ничего подобного в его стране произойти не может.

Отто не сомневался, что Уна и Агнес тоже арестованы. Но думать о них было слишком больно, поэтому усилием воли он отключал жуткие картины и думал о Бруно.

Почему тот не приходит? Передумал? Завален срочными делами? Или улетел на экстренную конференцию по внедрению Правил на островах Полинезии? А если его сбила машина? Кто в таком случае вытащит Отто из этого ада? Порой ему казалось, что о нем все забыли, что, кроме Бруно, никто не знает о его аресте, и, если с тем что-то случится, Отто останется гнить в камере до самой смерти.

Когда Куц неожиданно вошел в камеру, Отто едва не заплакал от облегчения. Слезы теперь были его постоянным спутником – такие же привычные, как дыхание или моргание. Он вскочил с койки и замер в нерешительности, не зная, как себя вести, чтобы его радость не выглядела слишком очевидной.

– Ну как? – Куц, примостившись на табурете, дружелюбно осклабился. – Не скучали? Вид у вас не особо бодрый.

– Я думал, вы раньше придете…

– Ах, так вы меня ждали? Значит, вам есть что сказать?

– Смотря что вы хотите услышать, – промямлил Отто, в бессмысленной надежде потянуть время.

– Господин Рейва, или вы признаётесь, или я ухожу. – Куц начал подниматься с табурета.

– Подождите! Я действительно виноват… Но, может быть, учитывая…

– Изложите четко и внятно, в чем ваша вина. А я решу, какому наказанию вас подвергнуть. Не исключено, что вы останетесь здесь на неопределенное время, исчисляемое месяцами или даже годами, но также есть вероятность, что вы вскоре отсюда выйдете.

– Я… встречался с бывшей женой, – пролепетал Отто.

– Громче!

– Встречался с бывшей женой.

– Что значит – «встречался»?

– Ну… мы вступили в связь.

– В какую связь?

– В интимную.

– Та-ак… – зловеще произнес Наставник, словно услышанное стало для него новостью. – Кажется, в прошлую нашу встречу вы утверждали, что разлюбили Уну Льярве и не испытываете к ней влечения.

– Это произошло всего один раз. Накануне того дня, когда меня привезли сюда. Уна не виновата. Я фактически ее изнасиловал. Она сопротивлялась…

– Так уж и сопротивлялась. Вы еще скажите, что ваша бывшая жена тоже вас разлюбила.

– Разумеется! Это предписывают Правила, а Уна живет исключительно по Правилам. Понимаете, она пришла ко мне, чтобы взглянуть на картину, которую я написал для аттестационной комиссии. На меня что-то нашло… я болел, у меня был жар, может, это повлияло, а тут еще Уна сказала что-то обидное про картину, я разозлился и…

– Хватит ее выгораживать! Лучше подумайте, как выгородить себя, ведь речь идет о вашей свободе.

– Где она сейчас? Что теперь с ней будет?

– Не знаю, и плевать я на нее хотел! А вы выйдете отсюда только при одном условии: если обязуетесь жениться не позднее одного месяца со дня своего освобождения.

– Что? – Отто решил, что ослышался. – Жениться? На ком?

– Уж точно не на Уне Льярве! – Куц расхохотался, довольный своей шуткой.

– Я ведь ни с кем не встречаюсь, вы же знаете. Но даже если бы встречался, одного моего желания недостаточно. Эта женщина, кем бы она ни была, должна захотеть вступить со мной в брак. Мою кандидатуру нельзя назвать привлекательной, и я не представляю, каким образом…

– Меня это не интересует! Вы спросили про условие освобождения – я его озвучил. Не хотите жениться – сидите