Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

Анна закрыла глаза, откинув голову на спинку стула. Сначала в голове был настоящий хаос — обрывки страха, всплывающие сомнения, яркие, как вспышки, воспоминания о желтой папке, о ледяном взгляде Максима-агента, о собственном унижении. Она мысленно отодвигала их, как занавес, сосредотачиваясь на ритме собственного дыхания. Вдох через нос, наполняя легкие прохладным воздухом... выдох через рот, выпуская вместе с воздухом напряжение... Постепенно внутренний шум начал стихать, уступая место странной, звенящей пустоте. И тогда, в этой тишине, она почувствовала это. Тонкую, холодную, как стальная струна для пианино, нить, уходящую из самого ее нутра куда-то в непроглядную темноту. Она была болезненной, эта нить. Она жгла изнутри, напоминая о своем существовании едва ли не физической болью.

И тут же рядом, в этом общем медитативном пространстве, она ощутила другие, яркие и сильные присутствия. Теплое, шелковистое, переливающееся сияние Светланы. Яркий, яростный, почти необузданный огонь Елены, готовый вырваться наружу и сжечь все на своем пути. И их нити, такие же холодные и болезненные, переплетались с ее собственной, сплетаясь в тугой, прочный канат, уходящий в неизвестность, в самое сердце вражеской крепости.

— Я веду, — прошептал голос Светланы, звучавший теперь не снаружи, а прямо в ее сознании, будто рождаясь в нем самом. — Держитесь за мою нить. Идите за мной. Доверьтесь.

Анна мысленно ухватилась за этот шелковистый, теплый свет и позволила ему вести себя сквозь мглу и хаос. Они двигались по этому канату, как альпинисты по натянутому над пропастью тросу. Обрывки образов, звуков, запахов начали проноситься перед ее внутренним взором с кинематографической четкостью. Кабинет. Большой, полированный до зеркального блеска дубовый стол. Тлеющая сигара в массивной пепельнице. Чья-то рука с обручальным кольцом на безымянном пальце, лежащая на столе... Стоп. У Орлова было обручальное кольцо? Она никогда не думала о нем как о человеке, способном на обычную семейную жизнь. Он был функцией, явлением, силой. Не мужем.

— Он не носит его сейчас, — голос Елены прозвучал в общем пространстве, словно эхо, идущее сквозь время. — Но он хранит. В верхнем, левом ящике своего рабочего стола. Запертом. Это его слабость. Его незаживающая рана. Его боль.

Образ сменился, поплыл, как в калейдоскопе. Молодая женщина с большими, темными и невероятно печальными глазами. Черно-белая фотография в тонкой серебряной рамке. Потом — стерильная белизна больничной палаты. Резкий, тошнотворный запах антисептиков и лекарств. И всепроникающее, гнетущее, разъедающее душу чувство вины. Чувство, которое стало частью самого существа человека.

— Его жена, Татьяна, — голос Светланы был полон странной жалости. — Она умерла. Рак, четвертая стадия. Он считает, что не смог ее защитить, не смог найти лучших врачей, не смог заплатить за чудо вовремя. Он считает себя слабым. И потому люто, патологически ненавидит слабость в других. Видит в ней угрозу.

Они плыли дальше, как призраки, по извилистому течению его памяти, его страхов, его демонов. Анна видела его молодым, на войне, в грязи и крови чеченских или афганских ущелий, принимающим тяжелые, бесчеловечные решения, от которых зависели жизни десятков людей. Видела, как из молодого, идеалистичного, верящего в справедливость офицера он постепенно, год за годом, превращался в того холодного, циничного, безжалостного стратега, которого знала теперь. Видела момент, когда он, окончательно разуверившись в людях, решил взять контроль над хаосом в свои руки, создав свою систему.

— Он верит, что он — пастух, а мир — стадо безумных овец, — прозвучал голос Максима. Он не был частью их круга, но его слова, как казалось, доносились извне, помогая интерпретировать, накладывать логику на хаос видений. — Он видел, что случается, когда сила, дар, талант оказываются в руках неподготовленных, слабых или просто глупых людей. Он создал свою систему контроля, чтобы предотвратить хаос. Но система, как раковая опухоль, поглотила его самого. Он больше не видит людей. Он видит активы, объекты, инструменты.

И тут они наткнулись на него. Не на воспоминание, не на эхо, а на самое ядро. На настоящее. Он сидел в своем кабинете в здании на окраине Москвы, и они всеми фибрами своих душ ощутили его ярость. Горячую, черную, густую, как нефть, поднимающуюся из самых глубин. Он смотрел на большой плазменный экран, где горели их с Максимом фотографии — счастливые, улыбающиеся, с Егоркой на руках. И эта картина счастья, которое он не мог контролировать, вызывала в нем не просто гнев, а животную, почти инстинктивную ярость уничтожения.

— Он знает, что мы вместе, — прошептала Анна, и ее мысленный голос дрогнул от ужаса. — Он знает, что Максим предал его не как агент, а как человек.

— Он не просто знает, — голос Елены прозвучал напряженно, с надрывом. — Он чувствует исходящую от нас угрозу. Не только из-за тебя, Анна, и твоего дара. Из-за нас всех. Из-за нашего объединения. Он боится, что мы станем тем самым неподконтрольным, стихийным хаосом, тем сбоем в программе, который он поклялся уничтожить любой ценой. Мы — олицетворение его самого большого кошмара.

И в этот самый момент, находясь на пике их ментального вторжения, Орлов поднял голову. Он отвел взгляд от экрана и уставился прямо перед собой, в пустоту кабинета. И его взгляд, ледяной, пронзительный, лишенный всякой теплоты, словно уставился прямо на них, сквозь время и пространство, прямо в точку, где находились их сознания.

— Он чувствует нас! — мысленно, но отчаянно крикнула Светлана.

Холодная стальная проволока, связывавшая их с ним, вдруг натянулась до предела, затрещала, словно живая, и... с громким, рвущим душу звуком оборвалась. Их, как щепки, отбросило мощной волной обратно, в реальность комнаты в «Гнезде».

Анна открыла глаза, тяжело и прерывисто дыша, словно только что пробежала марафон. У нее кружилась голова, в висках стучало. Елена сидела, сжимая в побелевшей руке сломанный пополам угольный карандаш, ее лицо было искажено гримасой боли и ярости. Светлана была бледна, как полотно, ее пальцы мелко и беспомощно дрожали, а на стол перед ней упало несколько карт из колоды.

— Что... что это было? — прошептала Анна, с трудом отрывая язык от неба.

— Он... сильнее, чем мы могли предположить, — проговорила Елена, вытирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. — Он не оракул, у него нет нашего дара. Но у него есть... своя, волчья защита. Интуиция хищника-одиночки, доведенная годами опасной работы до абсолютного, животного чутья. Он почувствовал вторжение.

— Но мы кое-что успели увидеть, — Светлана сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и указала на карту волка,