Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

Максим подошел к ним, его лицо было серьезным и озабоченным. — Вы сказали, он вас почувствовал. Это меняет все. Теперь он знает, что мы не просто прячемся, как испуганные зайцы. Мы представляем для него активную, ментальную угрозу. Мы атаковали его в его же крепости. Он ускорит свои действия. Сделает их более жесткими и беспощадными.

— Тогда и мы ускоримся, — Алиса, до этого молча наблюдавшая, решительно подошла к столу и достала свой защищенный ноутбук. — Я уже начала копать в том направлении, что вы обозначили. Елена, ты сказала — жена, рак. Имя? Точное имя.

— Татьяна, — сразу, без колебаний, ответила Елена, все еще глядя в пустоту, будто читая информацию с невидимого экрана. — Татьяна Владимировна Орлова. Умерла десять лет назад, в декабре. В частной швейцарской клинике «Эвридика» под Цюрихом.

Пальцы Алисы застучали по клавиатуре с поразительной скоростью. — Клиника «Эвридика»... проверяю... да, специализация — онкология, экспериментальные методы лечения. Невероятно дорогое, элитное место. Откуда у военного генерала, даже высокопоставленного, такие деньги? Его официальные доходы, даже с учетом всех надбавок, не покрыли бы и десятой части стоимости лечения там.

— Вот именно, — Максим сел рядом с ней, его взгляд стал аналитическим, цепким. — Орлов всегда вел образ жизни аскета. Никаких яхт, вилл, дорогих автомобилей. Никаких явных признаков нетрудовых доходов. Но лечение жены, особенно на поздней стадии, в такой клинике... это могло стоить целого состояния. Если он нашел способ финансировать это не через официальные, прозрачные каналы...

—...значит, у него есть свой, очень большой и очень грязный скелет в шкафу, — закончила за него Алиса, и на ее губах появилась тонкая, почти хищная улыбка. — И мы его найдем. Я обожаю рыться в грязном белье сильных мира сего.

--

Пока Алиса и Максим углубились в финансовые дебри и темные уголки офшорного мира, Анна, Елена и Светлана, чувствуя себя выжатыми и опустошенными после сеанса, занялись Егоркой. Они вышли на крыльцо, подставить лица бледному, но уже по-весеннему яркому зимнему солнцу. День был морозным, искристым и ясным. Воздух звенел от холода, а снег слепил глаза, отражая миллионы крошечных бриллиантов. Лес стоял тихий, величественный и безмятежный, словно и не было вовсе никакой угрозы, никакой погони.

Егорка, наконец оказавшись на свободе после долгого сидения в машине и в доме, с визгом восторга носился по глубокому, нетронутому снегу, падал в пушистые сугробы, откуда торчали лишь его красные варежки, и пытался лепить бесформенные снежки. Анна смотрела на него, на его розовые от мороза и восторга щеки, и чувствовала, как тяжелый, давящий камень тревоги на время отпускает ее сердце. Он был здесь. Он был жив, здоров и счастлив. Пока. Это «пока» висело над ней дамокловым мечом.

Она отошла немного в сторону, к огромной, заснеженной ели, чьи ветви склонились до самой земли под тяжестью снежных шапок, и прислонилась лбом к шершавой, холодной коре, пытаясь унять дрожь в коленях. Через несколько мгновений к ней подошла Елена, доставая из кармана свою неизменную самокрутку.

— Ты справилась хорошо, — сказала Елена, закуривая. Ее голос был хриплым от напряжения. — Для первого боевого крещения. Не каждый выдержит прямое столкновение с таким... концентратом тьмы. Даже на ментальном уровне.

— Он не воплощение тьмы, — неожиданно для себя, глядя на ствол дерева, сказала Анна. — Он... трагическая фигура. Сломленный собственной болью и виной человек, который начал ломать других, чтобы не чувствовать себя сломленным.

Елена фыркнула, выпуская струйку едкого дыма в чистый морозный воздух. — Не ищи ему оправданий, детка. Не облагораживай его. Сломленные люди, если у них есть власть, ломают других с удвоенной силой. Он сломал меня, превратил мою жизнь в ад на годы. Он сломал Светлану, заставил ее прятаться за ароматами трав. Он сломал бы и тебя, используя твоего сына. И он сломал десятки других, о которых мы даже не знаем. Понимать его мотивы — это одно. Прощать — совсем другое.

— Я не прощаю, — Анна повернулась к ней, и ее глаза были полны решимости. — Я пытаюсь понять. Потому что, понимая его мотивы, зная его больные точки, мы можем его победить. Не уничтожить физически, а обезвредить. Лишить его власти причинять боль.

— Возможно, ты и права, — Елена докурила самокрутку и раздавила окурок о могучий ствол ели. — Тактически ты права. А как твой муж? Немного доверия появилось? Или все еще видишь агента «Вулкана»?

Анна вздохнула, и ее дыхание превратилось в белое облачко. — Он старается. Искренне старается. И я вижу, что он на нашей стороне всеми фибрами души. Но доверие... оно не возвращается по мановению волшебной палочки. Это как сломанная ваза, которую склеили. Она держит форму, но трещины видны, и ты всегда боишься, что она снова развалится. Каждый раз, когда он на меня смотрит, я помню тот же самый взгляд, но полный лжи. Каждое его прикосновение, даже самое нежное... я помню, что когда-то оно было частью тщательно спланированного задания.

— Это нормально, — Елена неожиданно положила свою сильную, испачканную углем руку ей на плечо. Это был редкий, почти несвойственный ей жест нежности и поддержки. — Прости себя за то, что не можешь простить его сразу. Не кори себя за эту настороженность. Время — лучший лекарь. А пока... пока у вас есть общая, огромная цель. Это тоже своего рода связь. Иногда даже более прочная, чем любовь.

Они помолчали, глядя, как Светлана, смеясь, учит Егорку, как правильно падать на спину, чтобы получился идеальный снежный ангел с расправленными крыльями.

— Что мы будем делать, когда все это закончится? — спросила Анна, глядя на игру сына. — Если мы победим. Если останемся живы и свободны.

Елена улыбнулась, и в ее глазах, обычно таких суровых, мелькнула тень той самой молодой, восторженной, полной надежд художницы, которой она была до того, как система обратила на нее свой взор. — Будем жить. Просто жить. Откроем нашу «Лавку Судьбы» по-настоящему. Без страха, без оглядки. Будем творить. Я — картины. Светлана — свои волшебные свечи и зелья. Ты — свои дизайны. Будем растить твоего мальчика. А может, — она снова посмотрела на Анну с хитринкой, — и других детей. У нас теперь есть семья. Хрупкая, собранная на живую нитку из обломков, странная, но семья. И ее нужно защищать. Не прятать, а защищать.

Вечером того же дня, когда Егорка был уже уложен спать, Алиса огласила первые, ошеломляющие результаты своего цифрового расследования.