Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов

Зимой еще некоторые работают у Рыжего Фильки, он хорошо колбасу копченую делает, и бабы у него тоже работают, но больше когда птицу бьют, они на обработке. Но за сезон неплохо так получают. Это выгодно. А еще в саду у нас работают. В Чукше большой сад совхозный остался, вот там собирают яблоки, потом на вино заготовителям сдают…

— То есть в принципе при желании работа даже в Чукше есть, — подытожил я и добавил: — А вот у меня знакомая, мамина подруга, старушка на пенсии, вяжет пинеточки и продает их через интернет. И имеет каких-то пятнадцать-двадцать тысяч в месяц дополнительно. А у вас работы нет, ай-ай-ай, что же делать?

— Я не могу на работу ходить! Я занимаюсь ребенком! — фыркнула она.

— Ребенком ты занималась, когда сидела в декрете и он сиську сосал. Сейчас он уже сам может и штаны надеть, и умыться, — сказал я. — Так чем же ты занимаешься?

— У нас здесь нет детского сада, — оскорбленно фыркнула она.

— Хотя о чем я говорю! Я же сам, собственными глазами видел, как ты своим ребенком занимаешься! До какого состояния ты его довела, — покачал головой я. — А твой этот сожитель Витек, чем он занимается?

— Он только вышел из тюрьмы, — с вызовом сказала Райка, — и приводит здоровье в порядок.

— Хорошо же он приводит здоровье в порядок, — опять покачал головой я и посмотрел на Венеру. — Это ж надо, такой новый метод нашли: водкой приводить здоровье в порядок! Инновационная методика!

Потом повернулся обратно к Райке и спросил:

— Кстати, а какое отношение он имеет к вашей семье?

— Он мой муж!

— Ну, вы же официально не расписаны. Я паспорт твой видел.

— А какая разница? Он перед богом мой муж, — пафосно заявила Райка.

Я смотрел на нее и понимал, что даже на минимальную интеллектуальную работу у нее стойкий иммунитет.

— А почему у Борьки значится в метрике, что он Иванович, а не Викторович? Это не его сын?

— Его! — набычилась Райка. — Я отчество своей матери записала. По деду.

— А почему тогда так записано?

— Потому что у него нет отца. Там стоит прочерк.

— То есть ты оформила себя как мать-одиночку и теперь получаешь повышенные материальные средства от государства, для того чтобы с настоящим отцом их вместе пропивать? При этом на ребенка денег у тебя нету, и вы его довели до такого состояния, что он чуть не умер, — констатировал я и озадаченно покачал головой с невольным восхищением. — Даже подстраховалась на всякий случай. И, чтобы уж наверняка, записала его не Викторовичем, а Ивановичем! Гениально!

Райка сердито засопела и ничего не ответила.

— В таком случае я скажу, чем все это дело для тебя закончится, — сказал я. — Я теперь сам пойду на принцип, раз ты так себя ведешь, и добьюсь того, чтобы этот ребенок к тебе не попал никогда. Да, он тебя любит, всю эту неделю мамочку звал, плакал. Но мамочка сорвалась и со своим сожителем куролесила. Бухала все эти дни! А про сыночка в реанимации даже не подумала. Поэтому я сам найду хороших людей, которые возьмут Борьку к себе, и ты его больше никогда не увидишь. Никогда в жизни! Это я тебе обещаю, Райка.

Лицо ее перекосило от гнева.

— Я тебе глаза выцарапаю!

— Выцарапай, — кивнул я. — Попробуй. Тогда сядешь, причем надолго. И даже после этого все равно своего сына никогда больше не увидишь. Правильно я говорю, Венера Эдуардовна?

— Правильно, Сергей Николаевич, — подтвердила она.

И Райка сломалась. Она сначала завыла тоненько, по-бабьи. Заголосила, с подвыванием, со слезами и соплями. А затем, уже не сдерживаясь, заверещала, охая и причмокивая, навзрыд, на всю амбулаторию. Она рыдала, долго билась в судорогах.

Я же ей не мешал, давая возможность выплеснуть все эмоции. Когда сил у нее больше не осталось, она утихла, лишь плечи изредка вздрагивали.

Венера тогда тихо спросила:

— Что будем делать, Сергей Николаевич? Мы хотели отправить ее в ПНД, но в таком состоянии… Я даже не знаю.

Я посмотрел и сказал со вздохом:

— Увы, других вариантов у нас нету, Венера Эдуардовна. Отправлять ее на пятнадцать суток к участковому? Там, насколько я понимаю, одна общая камера. И что, она с Витьком будет опять там зажиматься? Это не то. А оставлять ее где? Здесь, что ли?

— Кстати, можно и здесь, — сказала Венера.

— Но мы ее не можем оставить одну здесь. — Я посмотрел на нее как на маленькую. — Венера Эдуардовна, сами подумайте. Она сейчас отвяжется, пойдет бродить по кабинетам, влезет в любой шкаф, найдет какие-то препараты, нажрется их, умрет, а мы с вами потом сядем вместе.

— Нет. Она будет под присмотром!

— Под чьим присмотром? — не понял я и добавил: — Я скоро уезжаю в Морки, не могу я здесь оставаться.

— Под моим присмотром, — упрямо повторила Венера.

— В каком смысле?

Венера потупилась, покраснела, а потом тихо прошептала:

— Я здесь все эти дни ночую. В амбулатории. Просто вам не говорила.

— Как так? — удивился я.

— Да вот так. — Она обреченно махнула рукой и вышла, чтобы не слышала Райка, в кабинет, где мы принимали пациентов.

Я посмотрел на Богачеву, которая утихла и вроде забылась каким-то полубредовым сном, и вышел вслед за Венерой.

— О чем вы говорите, Венера Эдуардовна? В каком смысле вы ночуете здесь?

— Ну, здесь же кушетка вон есть, для отдыха медперсонала. А я из дома взяла одеяло и подушку и все эти ночи спала здесь. Здесь тепло, хорошо, нормально. И тихо.

— Но почему здесь? — никак не мог понять я.

— Потому что с Тимофеем мы разругались, — вздохнула Венера. — Я здесь ночую еще с того момента, когда вы сходили Тимофея осмотрели, потом уже не возвращалась. Он орет на меня, а я не хочу там быть, у меня нервы не выдерживают.

Я сидел и в шоке смотрел на нее.

— А как же…

— Да вот так. Иду туда, готовлю еду ему и себе, стираю, по дому все делаю, моюсь, переодеваюсь и возвращаюсь сюда, здесь ночую, — пожала плечами она.

— Но как же так…