Еретики - Максим Ахмадович Кабир

обмочился. Ноги уверенно несли его к мостику, перекинутому через ручей. Под мостиком гнездились распухшие, осклизлые младенчики. Прилипли к опорам, будто улитки или грибы. Они улыбались беззубыми ртами, красные глаза светились во тьме, как крошечные фары.

«Здесь нет комаров, — подумал Гинея. — Почему здесь нет ни комаров, ни мошек?»

Гинее тоже хотелось не быть в чертовой здравнице и не играть в догонялки с немецкой свиньей. Оберштурмфюрер сошел с ума? Или нанюхался кокаина — излюбленное занятие фрицев в Одессе…

Кассовиц оглянулся на рядового Гинею.

…Кассовиц оглянулся на сверкающую фарами душегубку. Он услышал раздирающий душу звук, словно железный щелкунчик клацал челюстями. Это хлопали дверцы кузова.

Заходи, немец. Приляг на устланные соломенными циновками решетки, вкуси мой священный газ.

Под мостом груднички лопались мыльными пузырями и проливались в ручей полужидкой требухой и литрами протухшей крови.

Гинея подумал, что Кассовиц упадет со ступенек, ведущих к небольшому, расчищенному от осоки пляжу. Но в последний момент оберштурмфюрер свернул.

Стебли хлестали его по лицу. Ноги утопали в вязкой жиже. Кассовиц продрался сквозь заросли. А в голове клубился туман и рычал двигатель душегубки.

«Я туда не пойду. — Гинея остановился у высокой стены рогоза. — Пусть купается, я ему не сторож».

Гинея попятился и услышал… колола… тихий звон, словно бы доносящийся с озерного дна, приглушенный толщей воды, пробирающий ледяным ужасом до самых костей.

Нервы Гинеи лопнули. Он посеменил прочь от Безымянного.

Он не видел, как Кассовиц ложится плашмя на берег и начинает зарываться в целебную грязь. Ведь только так он сможет спрятаться от душегубки. В теплом месиве, шепчущем о защите.

Рядом с истинным хозяином этой территории, чьи колокола били и били в летней ночи.

* * *

Резной, исполняющий скорее декоративную функцию мостик перекинулся через овражек, который можно было перешагнуть. В овражке журчал ручей, впадающий в озеро. Ухватившись за перила, Тоня рассматривала водную гладь.

В том, что они с отцом — бесправные пленники, не стоило сомневаться, однако по территории пансионата Тоня гуляла без сопровождения. И никто не помешал ей заглянуть в пыльную библиотеку, совмещенную с шахматным клубом, и полистать энциклопедию за двадцать шестой год. Нервы ли, результат ли общения с Карачуном Хербигером, но среди стеллажей Тоне мерещилось, будто кто-то заглядывает через плечо, щекочет дыханием загривок.

Безбожник… безвершинное лесное хозяйство… безвременник… безухий варан…

Безымянное.

Озеро в херсонской области, возникшее на месте деревни Сбруево, шесть на шесть километров, двадцать один километр квадратный, глубина — до сорока метров. Происхождение — Сдвиг восемнадцатого года…

«Сорок метров…» — Тоня недоверчиво качнула головой. Тварь, лезущая из потолка, и это отражающее облака блюдце — родственники, последствия звездного рака. Не только чудовища, но и географические объекты, пришедшие с той стороны… Как Ахерон в Якутии или пик Страданий в горной системе Памир.

Вокруг Тони тихо шуршал, терся листьями и кивал озеру рогоз. Сочная зелень осоки не привлекала ни насекомых, ни земноводных. Кваканье лягушек или жужжание комарья — ничего из этого Тоня не слышала. Словно озеро было фальшивкой, стерильной декорацией к спектаклю.

Тоня сошла с мостика и двинулась вдоль заросшего травой пляжа. Дощечка на столбике еле вместила пять букв — мягкий знак пришлось уменьшить и приплюснуть.

ГРЯЗЬ.

Тоня руками раздвинула упругие стебли и ступила на тропку.

Она думала об отце, сейчас находящемся в бассейне. Папа рисовался ей ранним христианином, брошенным на съедение львам. Хищником был морбидиус, язычниками — нацисты во главе с… нет, не Виттлихом, а инженером Хербигером.

Тоня видела, как подкосились ноги папы, когда пред ним предстало его изобретение. Но видела она и алчный блеск в папиных глазах. Так завязавшие алкоголики смотрят на бутылки в винном магазине. Мама часто повторяла, что благодарна поэту, превратившему морбидиус в груду хлама. Мама говорила: «Я не узнавала твоего отца, пока он был одержим этой штукой… словно эта штука им питалась…»

Одержимость… она стала детонатором войны, всех войн… Тоня считала морбидиус голодным львом. Но папа, возможно, воспринимал его как ангела, сошедшего с небосвода. Не хотелось думать, что у отца есть что-то общее с Хербигером.

При мысли об австрийце холодок пробежал по Тониной коже. Хербигер так и не сказал, для чего ему необходим исправный морбидиус, лишь твердил, что Валентин Иванович — гений, опередивший Термена. Конечно, папа мог бы стать гением. Но Тоню вполне устраивало быть дочерью скромного искусствоведа. Того, кто читает лекции о гениях и не рискует сгореть в лаве истории.

Тропинка изогнулась, под подошвами чавкнуло. Вот и сульфидная грязь — комковатая манка на лишенном растительности кусочке берега. Взвесь в мутной воде, белые лепешки, которыми надо намазывать тело — если, конечно, веришь в лечебные свойства того, что выглядит как кал человека, объевшегося мелом.

Нюх Тони уловил запашок парного молока. Вспомнился матерный стишок про Ессентуки, которому она учила Мишеля. У Мишеля был такой смешной акцент… такие синие глаза…

Тоня коснулась пальцами щеки, убрала нечаянную влагу. Вдруг подумалось, что бугры на белой поверхности у ее ног — это лица тех, кто закопался в грязь. Вон носы, лбы и надбровные дуги. Так на пляже Тоня с Мишелем хоронили в песке свои ноги. Но не могут же люди лежать в белом болоте не дыша… Кто-то баловался и вылепил здесь эти лица.

Тоня выдохнула, подумав о скучающем солдате. Она бросила взгляд на озеро и пошла обратно через кустарник.

Белоснежные здания щеголяли накидками, сотканными из теней кипарисов и ив. Вдоль погибшего розария прошагал, утирая вспотевший лоб, офицер Хельд. У беседок и фонтана переговаривались взвинченные румыны, а возле пищеблока смолили поварихи. Их жестикуляция сообщала: что-то стряслось, пока Тоня бродила по берегу.

— Добрый день.

Девушки замолчали, напряженно разглядывая приближающуюся Тоню.

— Не найдется табачку? Что тут произошло?

— Мы нэ розумиемо сталинську мову, — сказала блондинка с веснушками на щеках.

— Да ладно тебе, Маш, — смилостивилась брюнетка, достала портсигар и вытряхнула для Тони папиросу.

— Немецкие, — присвистнула Тоня. Брюнетка поднесла горящую спичку, Тоня втянула дым и выпустила три аккуратных колечка. На крыльце главного корпуса Хельд что-то докладывал угрюмому гауптштурмфюреру Виттлиху, здешнему кощею.

— Я — Антонина, кстати.

— Полина. А это — Машка.

Брюнетка сверлила Тоню недовольным взглядом.

— Так чего они все носятся?

— Пропал офицер.

— Какой?

— Их тут всего трое, — буркнула Маша.

— Отличный сталинский язык, — похвалила Тоня. — Значит, тот, хворый?

— Да, Кассовиц. — Полина понизила голос. — Вроде кто-то видел, как он ночью бежал к озеру. Словно за ним черти гнались.

В голове Тони всплыли барельефы на берегу, посмертные маски из грязи. Вторя мыслям, Полина