Еретики - Максим Ахмадович Кабир

Зрительный контакт длился секунды, но в память Гинеи навсегда въелись впалая грудная клетка, ребра, обтянутые пленкой серой плоти, пучки жидкой растительности на жировоске. У существа была вытянутая крокодилья морда. Мерзкая помесь человека, собаки и рептилии, которая выпускала из пасти пар и таращилась на Гинею.

Тогда он выстрелил в гибрида и сумел сбежать. А сейчас?

Нечто гораздо худшее, чем подземный уродец, рассматривало ошарашенного солдата. Гинея узнал Кассовица, но это не принесло ни малейшего облегчения. Пусть у ночного визитера было лицо оберштурмфюрера, но черные, с блеском, глаза принадлежали упырю, завладевшему чужой оболочкой. Зачем бы Кассовицу намазываться грязью? Зачем бы ему шарахаться в темноте и смотреть на человека вот так?

Гинея потянулся к винтовке. Третья ладонь легла на стекло. За ней четвертая, пятая, шестая. Будто мотыльки или, скорее, падальщики, они появлялись из мрака. Кусочек засохшей грязи отвалился от подбородка Кассовица. Гинея понял, что видит эту мучнистую, шелушащуюся личину так четко потому, что грязь фосфоресцирует.

Ладони окружили бледный овал. Пантомима в аду парализовала Гинею. Затем из-за головы Кассовица стали возникать лица. Они льнули к стеклу скопищем болотных пузырей. Выбеленные, растрескавшиеся, абсолютно безумные. Пятеро эсэсовцев, прибывших в санаторий с немцами. «Точнее, — подумал Гинея, — то, что прикидывалось эсэсовцами: Брюкером, Полем, Кази Казбеком, Кнохеном и роттенфюрером Циршем».

Стая ночных призраков взирала на спящих людей, на бодрствующего Гинею.

Внезапно храп оборвался. Гинея решил, что оглох. Но он продолжал слышать то, чего по законам науки не должен был: шорох пальцев и щек, трущихся о стекло, и в отдалении — угрюмый звон колоколов.

Заскрипели пружины. Капрал встал с постели.

Хвала небесам! Он поможет Гинее!

Но капрал, кажется, вовсе не заметил гостей. Он постоял полминуты между кроватями и вышел из зала в тот миг, когда Гинея нашел в себе силы и смелость окликнуть старшего по званию, привлечь его внимание к белым харям.

Гинея был никудышным солдатом. Он лежал под одеялом и смотрел на призраков, пока не рассвело, пока лица не растворились в предутренних сумерках, а звон — в щебете птиц.

Капрал исчез без следа. На построении Гинея понял: его увели ночные твари в грязных масках эсэсовцев. Его позвали колокола.

* * *

— Пропали? — переспросил шокированный Виттлих. — В каком смысле — пропали?

Солнечный свет заливал парк, покрывая тропинки пятнистыми узорами, вытканными из теней. Под сенью крон переминались с ноги на ногу румыны. Они прочесали берег озера и прилегающую территорию и ничего не обнаружили, кроме ковыля, житняка и полыни, пыли, солнца и костей обглоданного хищником суслика.

— Пятеро членов СС во главе с роттенфюрером, пятеро немцев и румынский капрал исчезли из своих комнат спустя сутки после пропажи Кассовица, и никто ничего не видел?

— Получается, так. — Хельд почесал затылок. Он не был самым умным парнем, рожденным в Лейпциге. Но и он понимал, что события попахивают как говновозка его папаши. Единственной причиной, по которой Лотар Хельд носил форму унтерштурмфюрера, была его доведенная до совершенства исполнительность.

Виттлих впился глазами в солдат. Мысленно перекрестившись, Флориан Гинея отвел взор.

— Вы хотите сказать…

Виттлих не закончил, почувствовав спиной холодок, словно живой айсберг приблизился сзади.

— Что-то стряслось, господа?

Хербигер стоял в тени колонны, под псевдоантичным козырьком крытого бассейна. Виттлиху он показался мертвецом, выкарабкавшимся из склепа и с сожалением обнаружившим, что до заката придется подождать. Борода доставала до брюха, выпирающего под алым кафтаном, широкие плечи и воловья шеи резко контрастировали с глубиной морщин. Виттлих заволновался, что от прямого взгляда в голубые глаза австрийца его собственные зрачки покроются изморозью, а мозг — ледяной коркой.

— Стряслось, — сказал Виттлих раздраженно. — Не хватает шестерых человек. Семерых — вместе с Кассовицем.

— На вашем месте я не стал бы переживать.

— Вот как? — изумился Виттлих. Дочь русского музыканта вышла из-за угла и остановилась в пяти метрах от Хербигера.

— Их призвало озеро, — сказал старик. — Тоня услышала в его голосе скрежет льдин, трущихся друг о друга, хруст ледяных тисков, ломающих ветку, гул пурги.

Призвало озеро? Это он про нацистов, которых все ищут с утра?

— Потрудитесь объяснить, — выпалил Виттлих.

— Они под защитой озерного бога, — сказал Хербигер спокойно. — Бог взял их, чтобы изучить нас и обезопасить себя. Он вернет то, что взял.

Виттлих прижал палец к виску. «Я поиграюсь и верну», — говорил вечность тому назад его одноклассник и навсегда уносил деревянного футболиста, купленного Виттлиху мамой.

— А нас… нас он тоже… изучит?

— Нет, — ответил Хербигер, улыбаясь под пышными усами. — Он знает, что без нас ритуал не будет закончен.

«Ты врешь», — подумал Виттлих. Хельд задался вопросом, является ли лично он составной частью местоимения «мы». Тоня, рассеянно водя пальцами по покрытым мурашками предплечьям, подумала, что тварь, лезущая из потолка в таллинском театре, может оказаться пустяком в сравнении с тем, кого желает подчинить Рейху безумный инженер.

Ромуальд Виттлих резко двинулся к главному корпусу. Санаторий и деревня Болото были братьями-близнецами. Ночью ему снился сарай во дворе Катерины. Во сне Виттлих поджег постройку и слышал, как вопит внутри побритый под ноль мальчик.

…Болото. В штабе решено направляться к Крыму. Решение обрадовало засидевшихся солдат. Виттлиху тоже хочется покинуть деревню.

Катерина встречает его стаканом молока. Оттолкнув женщину, гауптштурмфюрер идет в свою комнату. Молоко растекается по половицам.

Темнеет, когда до слуха доносится отдаленный плач. Через миг — полушепот старика за стеной и скрип дверей. Тень Катерины во дворе.

Сжав кулаки, Виттлих смотрит, как она бежит к собачьей будке, вытаскивает ведро и идет в сарай.

— Да что я с вами, играться буду! — рычит Виттлих, доставая фонарь, и выскакивает в горницу.

Цепкие пальцы хватают его за штанину.

— Нэ трэба, нэ трэба! — мямлит старик.

— Отпусти! — Виттлих пинает инвалида сапогом в подбородок. Тот мгновенно ослабляет хватку.

Сарай принимает немца мягкой навозной темнотой.

— Женщина! — кричит Виттлих, вытаскивая из кобуры люгер и зажигая фонарь. Тишина.

Виттлих делает шаг. Под ногами звенит ведро. Он опускает взгляд. Из ведра на него смотрит круглыми глазами отсеченная голова Катерининого кума, сельского полицая.

Тяжелая доска опускается на затылок Виттлиха. Гауптштурмфюрер валится навзничь.

«Болото… — Перед тем как войти в главный корпус санатория, он оглянулся на сбитых с толку подчиненных. — Вся эта страна — деревня Болото».

* * *

В первую секунду Тоне подумалось, что отец кого-то убил. Или убивает. Что он согнулся над разделочным столом или языческим алтарем. В