Еретики - Максим Ахмадович Кабир

— Он работает, — бросил гауптштурмфюрер. — Хербигер запретил его беспокоить.

— Хербигер у вас главный, да?

Колкость подействовала. Виттлих понуро взглянул на русскую девку.

— Я здесь главный.

— Очень сомневаюсь. — Тоня вышла вон.

Виттлих смотрел ей вслед заторможенно. Он видел деревню Болото. Он лежал на полу сарая, мыча от боли. Полоумная Катерина треснула его доской! Она убила и обезглавила полицая!

Виттлих поднимает люгер. Повторный удар доски обезоруживает. Кажется, перед ним — не Катерина, а его собственная мать.

«Хватит ныть, Ромуальд! Хватит распускать нюни, слабак!»

«Не бей, мамочка, я был смелым и сильным, клянусь!»

«Ты дерьмо, а не солдат».

Виттлих шарит ноющей рукой, пытаясь найти пистолет. Он слышит, как Катерина произносит в полутьме:

— Фимочка, Фимочка, Фимочка…

— Гауптштурмфюрер?

— А? — Виттлих посмотрел на Хельда.

— У вас такой вид… все в порядке?

— Да какое, к черту, «в порядке»? — огрызнулся Виттлих.

* * *

Тоня намеревалась найти папу, но рыдание, доносящееся из-за угла, заставило сменить маршрут. Тоня прошла вдоль бетонного фасада. У кустов сидела на корточках повариха Полина. Слезы заливали опухшее лицо.

— Что случилось? — Тоня присела возле плачущей девушки.

— Маша. — Полина всхлипнула. — Ночью ее не стало.

Не стало… будто Полина была уверена на сто процентов, что подруга погибла. Даже больше, чем умерла. Растворилась, точно никогда и не существовала.

— Только она? — Тоня провела ладонью по напряженному плечу поварихи. Снова всхлип.

— Ее парень Михай. И еще один румын.

— Сколько в санатории солдат? — спросила Тоня.

— Десять. Слишком мало, чтобы защитить нас от…

— От чего?

Полина бросила испуганный взор на аллею.

— От Хербигера.

— Он с ними — разве нет? С немцами…

— Нет, — прошептала Полина. — Немцы, как и мы, — корм… — Холодная рука Полины вцепилась в предплечье Тони. Зрачки поварихи расширились до предела. — Он — не человек.

— А кто?

— Эй, ты. — Унтерштурмфюрер Хельд свернул за угол, подтягивая штаны. — Долго я тебя звать буду?

Полина вскочила и, прежде чем уйти за офицером, шепнула, впившись в Тоню обезумевшим взглядом:

— Грязелечебница. В правом крыле.

…из низкого здания веяло запахом затопленного подвала. Тоня помешкала на границе между ярко освещенным двором и полумраком вестибюля. Она вспомнила ночной кошмар, церковь и колокольню на дне озера, бога-вошь, поросшего ужасными пиками. Это один из его шипов присосался к стене? Нет, просто потекшая известка…

Ведомая любопытством, Тоня вошла в сумрак. Сердце забилось быстрее, когда она услышала скребущие звуки. Полчища голодных крыс хозяйничали в пустых помещениях. Или это мытари из книги сказок, которую Тоне читала мама, царапали ногтями пол?

Под подошвами крошилась плитка. Давно, до оккупации, Мишель и Тоня спускались в парижские катакомбы и благоговейно прогуливались среди нагромождения черепов. Коридор советской лечебницы был духовным братом туннеля древнеримских каменоломен. Тоня пересекла его и очутилась в сырой комнате с цементным возвышением по центру. На платформе стояла квадратная ванна, облицованная плиткой. Заплесневелая занавеска чуть шевелилась от сквозняка. Под ногами гнила разоренная бухгалтерия. Тоня запрыгнула на платформу и перегнулась через бортик.

Темная вода и лед, вот что она увидела там. А еще Хербигера.

Обнаженный старик — безволосый, бочкообразный торс, рябые руки, сложенные на груди, и задранная вверх борода — лежал в ванне, как вурдалак в гробу. Его кожа отдавала голубизной, а распахнутые глаза казались шариками льда. Над посиневшими губами не было пузырей, и ошарашенная Тоня подумала, что старика убили и труп поместили в холод для сохранности.

В этот момент зрачки Хербигера сдвинулись и поймали молодую женщину в свои жуткие объективы — две крошечных Тони мелькнули в черных зеркалах, окаймленных радужками. Верхняя губа старика задралась, прижимая к носу белые усища. Зубы в пещере рта были покрытыми изморозью камнями, кусками мрамора из руин античного дворца.

Хербигер ухмыльнулся подо льдом и водой. Тоня отшатнулась и упала бы с платформы, если бы не молодой солдат. Он схватил Тоню за локоть, и она позволила увести себя из опочивальни австрийца.

— Он не дышит, — сказала Тоня по-немецки. — Вы видели?

— Видел… — У солдата было лицо старшеклассника — он мог бы влиться в коллектив класса мадам Ляфор. — Меня зовут Флориан. Флориан Гинея.

— Антонина.

Они вышли в солнечный день, к кипарисам, спутанным меж собой паутиной теней.

— Антонина, — сказал Гинея, заглядывая Тоне в глаза и думая о том, что она красива, как ангел, и что скоро она, вероятно, умрет и будет бродить в темноте с Михаем Ласкусом и оберштурмфюрером Кассовицем. — Вы слышали колокольный звон, Антонина?

— Да, — выдохнула она, перестав отличать сон от яви.

— Это колокола мертвых, — сказал Гинея обреченно. — Не дайте отцу разбудить озерного дьявола.

* * *

— Готово, — сказал Валентин Иванович, отнимая ладони от полированной поверхности музыкального инструмента. Морбидиус выглядел как новенький, особенно если не присматриваться к трещинкам вокруг деревянных «заплаток», вырезанных так, чтобы закупорить проломы. «Пломбы» свежих клавиш заполнили дыры в оскале вогнутой клавиатуры. Вернулись на свои места поврежденные детали и, главное, вручную изготовленные пластины из шеллака монгольских жуков. Валентину Ивановичу не была известна судьба футуриста с топором, прервавшего бойню в Ревеле, но одно создатель «манка» знал наверняка: футурист не придет, чтобы опять остановить дьявольскую музыку.

— Вы уже играли на нем? — Хербигер пританцовывал вокруг морбидиуса. Его тень скользила по плиткам бассейна. Виттлих, стоя в стороне, мрачно наблюдал за парочкой стариков.

— Нет. Но он работает, уверяю.

— Прекрасно… прекрасно… — «Коперник двадцатого века», член имперского профсоюза артистов, подсекция магов, коснулся холодными пальцами гладкой крышки. — Они не верили мне.

— Простите? — вскинул бровь Валентин Иванович.

Хербигер увел взор в подернутое инеем прошлое, где пылающая белым не согревающим пламенем фигура билась о стены и немо разевала рот. Усики сгорали под носом.

— Они говорили, я сжег Гитлера… Адольфа соскребали с паркета… говорили, я ни на что уже не годен… эти ничтожества… клинический идиот Гиммлер… молящийся богу-жабе боров Геринг… они предпочли Вирта и Зеботтендорфа… неучей… тупиц… Только Адольф знал мне цену, но все пошло наперекосяк… — Хербигер попятился, грозно пуча глаза. — Эксперименты с замораживанием людей ни к чему не привели, потому что духи льда благословляют лишь добровольную жертву. Я — живой пример, человек новой эры. Единственный, кто не побоялся пустить в себя космическую стужу. Сегодня ночью я подарю Рейху смертоносное орудие. Озерный маршал поведет на Москву стаи идеальных солдат. Военнопленные, унтерменши, мирные жители… даже дети… даже животные… они прорастут лунными шипами и помогут Великой Германии восторжествовать!

Валентин Иванович поежился, увидев, как высокие окна на глазах покрываются изморозью. Он выдохнул облачко пара и обхватил себя коченеющими руками.