Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

ты прикажешь мне терпеть, как другие терпят?! Молчать, покоряться и считать, что место мое лишь у печки да у колыбели? Ты же сам говорил, что у меня дар! И до коли я должна была терпеть от мужа это непотребство?..

Во мне всколыхнулось жгучее чувство несправедливости, знакомое каждой женщине в этом мире.

Тут же вспомнилась трагическая участь Натальи Александровны, что носила когда-то славную фамилию Пушкиных. Она вышла замуж по любви, но этот союз обернулся для неё каторгой.

Муж её, в припадках ярости, не гнушался бить её лицом о стены, попирая ногами ту самую красоту, что когда-то его пленила. Поговаривали, что однажды от верной смерти её спас лишь случай. Точнее, плотный корсет, который принял на себя сокрушительную тяжесть мужского сапога.

И чем всё это для неё закончилось? Бегством. Позорным, отчаянным побегом за границу, откуда она отважилась начать хлопоты о разводе — дело в наше время почти немыслимое, сродни подвигу.

А другая история, не менее вопиющая. Об еще одной несчастной — супруге Айвазовского, живописца, который воспевал красоту морской стихии, чьими полотнами восхищался весь свет. И что же? Рука, что держала кисть, оказывается, поднималась ещё и на беззащитную жену. Из-за ревности он истязал её как только мог, и лишь свидетельства детей и соседей положили конец этому кошмару.

В конце концов супруге Айвазовского был дарован… вовсе не развод, а лишь право жить отдельно от мужа. А также высочайшее повеление, запрещавшее знаменитому тирану приближаться к своей жертве.

Но эти два случая были, скорее, исключением, ибо другим страдалицам повезло гораздо меньше… В этом и заключалась простая и жестокая правда этого мира: закон всегда был на стороне мужа, а жена была всего лишь его собственностью — безгласной и бесправной...

Я уже не могла остановиться, горькие слова лились из меня сами. Егор же смотрел на меня с растерянным видом, не ожидая от меня такой реакции.

— …А что до Свиягина… если уж для пользы дела надо будет с ним перемолвить словечко — потерплю, ничего со мной не случится. Потому что дело-то общее куда важнее, чем все эти пересуды да щепетильности.

Наконец я закончила и повернулась, чтобы уйти.

Слезы обиды и разочарования уже вовсю подступали к горлу, но мне не хотелось демонстрировать перед Егором свои слабые стороны. И мне было невыносимо больно от мысли, что я так жестоко обманулась в человеке, от которого ждала поддержки.

Но не успела я сделать и шага, как мужская рука мягко, но настойчиво легла на мое плечо, удерживая меня на месте.

— Постой, — прозвучало сзади, и в голосе Егора уже не было ни упрека, ни назидания. — Не уходи так… с тяжелым сердцем. Простите меня, Настасья Павловна. Не по злобе я, а… от глупости мужицкой. Заботился я о вас, как умел, а вышел один лишь упрек.

Я непроизвольно оглянулась.

На лице Егора читалось такое искреннее раскаяние, что мне захотелось стереть из памяти последние десять минут, словно бы их никогда и не было. Но гордость не позволила мне этого сделать.

— Нет уж… А то не ровен час пойду по рукам… — тут же припомнила я самые его обидные про себя слова. — Извиняйте, коли отняла у вас время, Егор Семеныч. Мне тоже нужно работать.

Я отвернулась от него в полной уверенности, что уйду сейчас с гордо поднятой головой. Хотя, потом наверняка буду жалеть об этом.

Но, как и в первый раз, тяжелая мужская рука на моем плече вновь не позволила мне этого сделать.

— Настасья Павловна! Настасья… Дело ты затеяла опасное, — наконец вымолвил он, впервые обращаясь ко мне на «ты». — Словно по тонкому льду идешь. С одной стороны твой муж, господин Карпов, с его крутым нравом, а с другой — Свиягин, с его бесстыжими глазами… Вся душа моя выболела за тебя, то есть за вас, Настасья Павловна… — тихо произнес Егор, а потом, будто одумавшись, добавил: — Хороших же людей всегда жальче.

Не знаю, почему, но от таких слов я смутилась даже сильнее, чем он сам. Отчего мой взгляд скользнул в сторону на низкий стеллаж, куда складывали готовую продукцию. Там-то я и увидела лебедя, который стоял почему-то отдельно от других стеклянных изделий.

Он был выдут из кипельно-белого стекла, и, казалось, светился изнутри мягким, молочным сиянием. Длинная, изогнутая в благородном изгибе шея, крылья, проработанные с ювелирной тонкостью, перышко к перышку.

Я замерла, забыв и обиду, и смущение, целиком покоренная этой внезапной красотой. Неожиданно в памяти всплыли мои собственные слова, оброненные почти неделю назад во время одного из разговоров с Егором: «Из птиц больше всего лебедей люблю. В них и сила есть, и чистота, и верность…»

Глава 47

Я перевела взгляд с хрупкой стеклянной птицы на Егора.

Лицо его было напряжено, глаза испытующе смотрели на меня.

— Егор Семеныч, — начала я, и голос мой прозвучал тише и мягче, чем я сама ожидала. — Этот лебедь… чья это работа?

Он сразу потупился. Отчего мне стало предельно ясно, что моя догадка верна.

— Я, значит… попробовал. В свободную минуту. Как увидел, что костяную золу подвезли, так сразу о вас и вспомнил. Ну… не о вас, конечно... а то, что вы намедни мне говорили. О лебедях… об их верности, и что они друг без дружки… — Он сглотнул, не решаясь договорить.

«…Прожить не могут», — мысленно закончила я его фразу. Хотя я ему такого точно не говорила.

— О молочном стекле я наслышана, — перевела я тему разговора в другое русло и увидела, как по мужским скулам проступила смущенная краска. — Делают его с примесью костяной золы или олова. Белизна от этого — особенная, бархатная, не то что простое стекло… Лебедь ваш редкой красоты! Благодарствую, Егор Семеныч.

— Да не за что… Пустяковая работа. Из обрезков, по сути…

В воздухе повисло тягостное молчание. Отчего я сделала шаг ближе к стеллажу, будто разглядывая другие изделия.

К счастью это состояние продлилось у меня недолго, и я тут же вспомнила о том, зачем сюда пришла…

— Егор Семеныч, вы человек здесь знающий… Мне в фарфоровом цехе нужен человек толковый, на которого можно положиться. Не обжигальщик, так механик, за печами следящий. Или тот, кто массу для фарфора составляет. Стало быть, мне умная голова и руки золотые нужны.

Егор насторожился, деловая просьба вернула ему почву под ногами.

— Для какого дела, Настасья Павловна? — спросил он осторожно.

— Для дела, которое может всех нас возвысить. Секрет у меня один есть,