Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

постоянно возвращались в тот дом. И что теперь? Как воспримет Арсений мое исчезновение? Вспыхнет ли яростью или просто с облегчением вычеркнет меня из своей жизни? А главное — поверит ли он тому, что написано в письме? Примется ли искать Васеньку? Ведь от этого теперь зависела судьба малыша, который стал сиротой при двух живых родителях!

Чтобы хоть немного отвлечься от этих мыслей, я решила спуститься в гутный цех.

Мне хотелось ещё раз поблагодарить Егора — по-настоящему, без спешки, как того заслуживала его самоотверженность. Да и просто хотелось пообщаться с хорошим человеком. В этой чужой жизни мне так не хватало друга, надежного плеча. А Егор с его честностью и ясным взглядом подходил на эту роль как никто другой.

Спустившись в жаркое пекло цеха, я сразу увидела его у печи. Он ловко управлялся с длинной трубой, выдувая раскаленный шар стекла.

— Егор Семеныч! Егор… — окликнула я его.

Он обернулся, и по его закопченному лицу расплылась улыбка — та самая…

Мне это кажется, или он улыбался так только для меня? Такая теплая и чуть смущенная улыбка… Неужели в глубине души Егор хранил ко мне тихую, безнадежную нежность, которую тщательно скрывал под маской простой дружбы?

— Настасья Павловна! Чего это вы к нашей суровой братии пожаловали? Опять дело какое есть?

— Дела-то нет, — ответила я, подходя ближе. — Хотела ещё раз спасибо сказать за тогдашнее… За то, что не прошел мимо.

— Да бросьте вы, — смущенно отмахнулся он, откладывая инструмент. — Кто ж в таком деле мимо пройдет? Всякий бы на моем месте так поступил. Вы уж не беспокойтесь, всё пустое.

— Не пустое, — настаивала я тихо. — Для меня — вовсе не пустое. Может, жизнь ты мне тогда спас!

Он внимательно посмотрел на меня, и его добрые глаза прищурились от жара печи.

— Видать, нелегко вам пришлось, коли так говорите. Ну, да вы не тужите. У нас тут народ простой, но надежный. Коли что — я за вас горой постою.

Эти простые слова подействовали на меня лучше любого лекарства.

А ведь и в самом деле — здесь, среди огня и тяжкого труда, было намного проще и честнее, чем в тех барских покоях с их ледяной вежливостью.

— Знаю, Егор, — сказала я с теплой улыбкой. — Верю. И не обессудь, что оторвала от работы.

— Ничуть, Настасья Петровна, — кивнул он. — Заходите, коли на душе станет тяжко.

Я ушла из цеха с легкостью на сердце.

Пусть впереди была неизвестность, но теперь я знала, что есть в этом мире уголок, где меня примут без упрёков и ненависти. И это придавало сил жить дальше…

Визуал к главе 42

Тот самый письменный прибор, которым залюбовалась Настасья.

Её благородный спаситель Егор

Настасья в складском цехе.

Глава 43

На следующее утро я в полной мере ощутила всю тяжесть того злополучного наезда. Видно, вчерашнее волнение и суета заглушили боль, а за ночь все ушибы и растяжения заныли с такой силой, что, проснувшись, я едва смогла поднять руку.

Каждый мускул отзывался ноющей болью, а синяки за это время расцвели сине-багровыми пятнами. Но отлёживаться было некогда — меня ждала работа. Так что, сжав зубы, я кое-как умылась, оделась и, превозмогая боль, поплелась на завод.

Как ни странно, едва я переступила порог мастерской и погрузилась в привычную суету, боль притупилась, уступив место совсем другим чувствам. Я сразу ушла с головой в работу, отдалась всей душой царящей здесь красоте. И как только я взяла в руки карандаш, у меня сами собой стали рождаться новые узоры для парадного сервиза «Царьграда».

Тонкие извилистые линии словно бы сами складывались в прихотливый орнамент. Вплетаясь в него, появлялись невиданные птицы с расписными хвостами и диковинные цветы, напоминающие то ли восточные лотосы, то ли северные колокольчики. Мысль о том, что эта красота скоро воплотится в фарфоре, заставляла забыть и о ноющей спине, и о тревогах.

Через пару дней, когда скованность в теле поутихла, я решила навестить тётю Машу. Письма письмами, а увидеть родного человека — это совсем другое дело.

Рано утром, чтобы застать её дома, надев свое лучшее платье и пальто, я отправилась в знакомый мне околоток.

— …А я тут проездом, тёть Маш. Решила вот заглянуть, проведать, — сказала я, переступая порог её уютного дома.

Тетка, ясное дело, обрадовалась и засуетилась. После чего она усадила меня за стол, и принялась расспрашивать о здоровье. А я, проклиная Туршинского и свою судьбу, начала ей самозабвенно врать. А что мне еще оставалось делать?!

Но главное испытание меня ждало еще впереди…

— Настенька, родная! Да как ты? Отошла от того случая-то? И с мужем-графом помирилась, поди? А ведь он, оказывается, какой хороший человек! Совсем не распутник, как молва-то про него болтала. Это всё напраслину на него возвели — приняли его кузину за полюбовницу! Вот народ и судачил, а девица та вовсе никакая не блудница была, а родственница его! Может, ты её даже знаешь…

— Да, видались как-то… — пробормотала я, краснея.

— А он, между прочим, сюда, в наш приют приходил, ребятишкам подарки раздавал… — тётя Маша говорила с жаром, и в её глазах светилась неподдельная гордость.

Я же сидела, опустив взгляд, и мысленно благодарила Бога за то, что свет от лампы не падал мне в лицо. Иначе тётка сразу бы прочла на нем всё мое смятение. И все потому, что несмотря на ту боль, которую причинил мне Арсений Туршинский, я чувствовала сейчас странное облегчение.

Выходит, та девушка всего лишь его кузина. Наверное, это о ней он как-то рассказывал, отзываясь о своей кузине как о милом друге… Тетка права, Арсений никогда не был законченным негодяем. Просто судьба распорядилась иначе — встретились мы с ним не в то время и не в том месте, и всё у нас пошло наперекосяк с самого начала.

— Да, граф и ко мне подошёл, при всех, — продолжала тётя, наливая чай, — и говорит: «Не извольте беспокоиться о вашей племяннице, она уже на поправку идет». Вот так-то! Не постеснялся, не побрезговал нашим простым родством.

Я невольно улыбнулась. Значит, он всё же не вычеркнул меня из своей жизни.

От этой мысли на душе стало немного светлее и спокойнее… Попрощавшись с тёткой, я вышла на улицу.

Воздух показался невыносимо холодным, но