Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

Еще я отчетливо помнила приятный холод на своих распухших, ноющих ушибах… Видимо, Арсений прикладывал к ним лед.

«Мазал вам бок и ногу…»

Всё верно, в своем пронзительно ярком воспоминании я чувствовала его прикосновения на внешней стороне бедра и на талии. Там, где у меня саднило сейчас больше всего, потому что удар о булыжную мостовую смягчил лишь снег, хорошо укатанный колесами.

Щеки мои вспыхнули с новой силой.

Он видел. Не просто видел — касался. Моего беспомощного, полуобнаженного, избитого тела. И мои чулки ему в этом нисколько не мешали, потому что в эту эпоху они были не длиннее гольф.

Неожиданно в дверь постучали, и без лишних церемоний в комнату вошел граф Туршинский.

— Катенька, — его голос был ровным, но не допускающим возражений. — Поди-ка в детскую, няня тебя ищет.

Девочка послушно соскользнула с дивана и выпорхнула из комнаты. Дверь за ней закрылась, и мы остались с Арсением одни…

Я, не в силах сдержать охвативший меня стыд и гнев, тут же набросилась на него, забыв обо всех светских условностях.

— Как вы посмели до меня дотрагиваться?! — выпалила я, и голос мой прозвучал на удивление резко. — Такие процедуры должны проводить сестры милосердия или хоть бы служанка какая! Не мужчина же!

Туршинский резко остановился посреди комнаты. В его темно-серых, холодных глазах читалось неподдельное изумление.

Он помолчал пару секунд, будто давая мне возможность одуматься.

— Сударыня, кажется, вы забываете о своем положении… — Его вкрадчивый стальной голос заставил меня замереть. — Разве я для вас посторонний человек? Вы — моя жена, и принадлежите мне по праву. Я исполнял лишь то, что считал своей обязанностью. Советую вам принять это как данность…

Глава 41

Его слова повисли в воздухе. И самое ужасное было то, что он оказался прав!

В эти времена муж и впрямь был для жены что царь, что Бог. Юридически я и впрямь была его собственностью.

Сразу вспомнились слезы и горькие слова тети Маши, когда та объясняла мне, сироте, моё положение…

Отец мой перед смертью, видя, как брат его, дядя Митяй, пропивает последнее, в отчаянии оформил опеку надо мной на свою незамужнюю сестру. «Не хочу, чтоб дочь моя в кабаке выросла», — сказал он ей напоследок.

Так тётя Маша и стала моей попечительницей до двадцати одного года, и я была этому только рада, ведь она души во мне не чаяла. Но теперь эти времена прошли, и с венчанием я перешла из-под опеки тётки под безраздельную власть своего супруга. Ибо по закону этого времени на всю семью был один паспорт — мужа или отца. Так что меня просто вычеркнули из бумаг тётки и вписали в паспорт графа Туршинского.

Благо у меня имелся «вид на жительство», который заменял мне сейчас паспорт. Хотя, после свадьбы я уже не имела права им пользоваться, и любой урядник мог запросто бросить меня в арестный дом…

Мысль о том, что я, живой человек, теперь числюсь вещью своего мужа, вызывала во мне приступ бессильной ярости. Но, увы, я ничего не могла с этим поделать.

— Вот ещё выдумал! — вырвалось у меня. Неудивительно, что мой голос сейчас дрожал от возмущения. Но я не могла, не хотела с этим мириться. — Когда мы венчались в храме, вы тогда не только меня, но и самого Господа обманывали! Так что я вас за законного мужа не признаю! И не надейся!

Туршинский замер. На его лице, обычно бесстрастном, появилось опасное выражение. Брови чуть сошлись, губы сжались в тонкую ниточку, а в темно-серых глазах вспыхнул тот самый огонь, от которого кровь стынет в жилах.

Еще бы! Он ведь не привык, чтобы ему перечили, и тем более — чтобы на него кричали.

— Ваши чувства, сударыня, не имеют ровно никакого значения, — отчеканил он каждое слово. — Перед законом и Богом вы — моя жена. А, следовательно…

— Я тебе, значит, принадлежу! — с горькой иронией закончила я за него, не в силах его дослушать. — Вы говорили уже, нечего по сто раз твердить!

Арсений сделал ко мне шаг, и комната вдруг показалась мне меньше, чем я думала. Захотелось вырваться отсюда, лишь бы не чувствовать на себе его ледяной взгляд. Ведь его сдержанность была страшнее любой бури.

— Я оказываю вам снисхождение по одной-единственной причине, — процедил граф сквозь зубы. — Вы спасли Катерину, а она для меня как родная дочь. Спасли, не щадя живота своего. Какая злая ирония: вы отняли у меня одного ребенка, но рискуя собственной жизнью сохранили другого…

Сердце мое застыло. Наконец-то он заговорил об этом!

— Так я затем и пришла к вам! Всё объяснить хотела! — горячо воскликнула я.

— Мне не нужно ваших оправданий… — резко отрезал Туршинский, и его голос вновь обрел стальную твердость. — Ответьте мне на один только вопрос: с кем вы были тогда в ресторане «Царьграда»? Или вы полагаете, я останусь равнодушен к тому, что моя жена позволяет себе подобные вольности?

Мне показалось, что я проваливаюсь в какую-то бездну…

Вот что его, оказывается, волновало. Не правда о несчастном младенце, не мои мотивы, а это!

При этом я прекрасно понимала — это вовсе не ревность. Ревнуют тех, кого любят. А тут было нечто иное, куда более мерзкое чувство — уязвленное право собственника. Ведь кто-то посмел прикоснуться к его вещи! И этого он не мог стерпеть…

От этой мысли к горлу подкатила тошнота. В глазах потемнело, а комната вдруг поплыла… Лицо вмиг покрылось холодной испариной, и я тут же схватилась за спинку дивана, чтобы не упасть.

Заметив мое состояние, граф резко изменился в лице. Что-то дрогнуло в его строгих чертах, и в глазах, всего секунду назад холодных, мелькнуло откровенное раскаяние.

— Ладно, об этом потом... — произнес он, отводя взгляд. — Доктор велел вам отдыхать, Настасья.

Он развернулся и пошел к двери, но на полпути резко остановился, словно что-то вспомнив. Его рука потянулась к внутреннему карману пиджака. И, к моему величайшему удивлению, Арсений вытащил оттуда аккуратно сложенную женскую перчатку темно-бордового цвета.

Он небрежно бросил её на столик у дивана, а я как завороженная уставилась на неё...

Это же та самая перчатка!

Её пропажу я обнаружила, уже сидя в карете, когда бежала от него из ресторана.

— Конечно, это далеко не хрустальная туфелька, но ситуация схожая... — глухо произнес Туршинский. — Но Золушка из вас никудышная... та пустилась в бега до свадьбы, а вы — почему-то после.

В груди