Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

Пришла в себя я лишь в купе поезда, и сразу же с головой окунулась в работу. Идеи посыпались как из рога изобилия, один эскиз сменял другой. И я лихорадочно рисовала, пытаясь заглушить в себе тревогу и боль.

Вскоре на столике выросла стопка набросков — будущие вазы и соусницы, а также узоры и концепты для гравировки…

Павел Дмитриевич молча взял эскизы и начал их рассматривать. Он изучал их долго и внимательно, после чего поднял на меня взгляд, полный искреннего уважения.

— Знаете, если бы мне сказали, что все это сделано за такое короткое время, я бы ни за что не поверил, — произнес он. — Настасья Павловна, это гениально. Ваше имя скоро будет знать весь мир. И я ни капли не преувеличиваю.

Его слова согрели душу, но также напомнили мне о главной проблеме. И я поняла, что настало время поговорить с ним начистоту.

— Павел Дмитриевич, мне нужно с вами кое о чем серьезном поговорить… — начала я, мучительно подбирая слова. — Сегодня в «Царьграде» я... столкнулась нос к носу со своим мужем. И поэтому умоляю вас, оставьте всё как есть! Пускай эскизы эти вашими и значатся, будто вы их автор. Для меня так спокойнее будет…

Свиягин удивленно поднял брови и откинулся на спинку дивана с таким видом, будто я его оскорбила.

— Настасья Павловна, помилуйте! Это же ваш талант! Присваивать себе чужие работы? Это ниже моего достоинства! Я не вор!

— Павел Дмитриевич, да что вы! — отчаянно вырвалось у меня. — Я ж не о вашей чести, помилуйте! Речь о моем выживании! Поймите, коли пойдет молва, и мое имя будет на слуху в «Царьграде»… Муженек мой меня мигом вычислит! И тогда... тогда мне придется все кинуть, и опять пуститься в бега. А эта работа... — я в сердцах ткнула пальцем в свои эскизы, — она ж мне теперь как воздух нужна! Это последнее, что у меня осталось! Не лишайте вы меня этого, Христа ради!

Голос мой дрогнул, и я отвела глаза, чувствуя, как подступают слезы…

Я еще раз посмотрела на Свиягина, вкладывая во взгляд всю свою мольбу и отчаяние. Он же в ответ долго мялся и горестно вздыхал и, скрепя сердце, всё же сдался.

— Хорошо. Пусть будет по-вашему, Настасья Павловна. Ваша тайна в безопасности. Обещаю…

Наконец-то наступали долгожданные Святки. Четыре дня без работы — настоящая благодать для заводчан. Но в Сочельник и само Рождество ехать в Богославенск было бессмысленно — все приличные люди в такие дни оставались при своих семьях.

Вот и осталась я одна в опустевшем бараке. Все жильцы разъехались по домам: кто в деревню, а кто — в соседний город. И только мне одной ехать было некуда, а к тетке заявиться я не рискнула, испугалась её расспросов.

Спасибо, хоть кров над головой стал получше — начальство за усердие выделило мне маленькую комнатушку. Так что два дня я провела в кровати, отсыпаясь и набираясь сил.

В Богославенск я отправилась перед самым Крещением.

Вроде и дорога знакомая, а на душе — тревога и тоска. Ведь мне снова предстояло идти к Дарье, так как больше обратиться мне было не к кому. Но в этот раз я шла к ней не с пустыми руками: несла с собой гостинцев для её младших сестренок. А за пазухой, под отворотом старого пальто, я прятала сверток с деньгами — ровно половину своего месячного заработка.

Дарья открыла дверь.

На лице её мелькнуло удивление, и даже что-то похожее на радость.

— Настасья! Господи, не ждала я тебя! Заходи, с морозу-то!

— Здравствуй, Даш, а это твоим сестрицам. — Я робко, никак всегда прошла в комнату и выложила на стол гостинцы.

Дарья кивнула, и взгляд её стал внимательным, изучающим.

— А ты чего это... в прежнем своем рванье? Я уж думала, ты теперь в шелках да бархатах щеголять будешь.

В голосе её слышалась почти нескрываемая обида и укор.

— Не до щегольства мне нынче, — вздохнула я. — Не нужна мне огласка. Приехала тайком, чтобы никто не проведал.

Дарья налила мне чаю, присела на лавку напротив.

— Чего ж украдкой-то? Срамишься, что ли, нас, простых? Или я тебе теперь не ровня?

— Перестань, Даш… — Я посмотрела на её сжатые губы, на этот взгляд, в котором бушевала обида, и вдруг меня осенило.

Всё дело в том, что я стала графиней Туршинской! И этого Дарья мне не простит никогда, теперь я для неё чужая. И Дарья, моя Дашка, с которой мы делили и хлеб, и слезы, не могла этого принять. Она видела сейчас не меня, Настасью, а только мой титул.

В ее глазах я перестала быть своей, и никакие тайные визиты в старой одежде не могли этого исправить.

— Небось, не просто так ко мне графиня снова пожаловала, — подтверждая мою догадку, ехидно заметила Дарья. — И что опять? Снова будешь про того мальчонку выспрашивать? Чай граф-то твой давно тебя простил. Да и вины твоей там нет. Пущай свою бывшую полюбовницу ругает, а тебя-то что дергать?!

— Это его сын всё-таки…

— Не пойму я тебя, Настасья! Будь у меня муж-граф, я бы в нашем приюте камня на камне не оставила бы!

— Дашенька, никто не узнает, клянусь тебе! Умоляю, покажи мне тот журнал, где записаны кормилицы, что берут младенцев из приюта…

Дарья вмиг насупилась, и вся её говорливость вмиг куда-то улетучилась.

— Опять?! Сказано же было — нет! Матрена Игнатьевна тогда со света меня сживет! — Дарья кивнула на печку, где лежали две белокурые девчушки, смотрящие на мир большими голодными глазами. — Чем кормить-то их буду, коли меня со службы погонят?

Я тут же вспомнила о деньгах. Молча достала из-за пазухи сверток и положила на стол.

— Это тебе за всё хорошее, чтобы не поминала меня худым словом. Прости, что побеспокоила…

— Для тебя это сейчас сущие копейки… Но и на том спасибо, — пробурчала Настасья, но я её уже не слышала. Меня раздирали мучительные мысли о том, как мне найти Васеньку без единой зацепки… Но не успела я выйти за порог некогда гостеприимного дома, как до меня долетел Дашкин голос, тихий и усталый: — Ладно, приходи завтра с сумерками к черному ходу. Я в ту пору в приюте одна буду. Как ты ушла, так Матрена Игнатьевна сторожа-то и прогнала…

От её слов мне даже дышать стало как-то легче. Наверное, поэтому я не сразу заметила, как в сумерках за