Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

Лошадь её несла, закусив удила, а возница, с перекошенным от ужаса лицом, лишь беспомощно натягивал вожжи…

Здесь уже ничего нельзя было сделать. Я это сразу поняла. Отчего холодный тошнотворный страх подкатил к горлу, и мне захотелось просто зажмурить глаза от ужаса.

Слава богу это состояние продлилось у меня недолго. Выйдя из ступора, я пулей бросилась вперед и оттолкнула девочку в сторону, после чего меня буквально смело сокрушительной силой…

Очнулась я в полумраке незнакомой богатой комнаты.

Тело невыносимо ломило, а голова раскалывалась. Прохладная тряпка на лбу была единственным островком облегчения в море боли и слабости.

И тут, совсем рядом, прозвучал женский голос, полный нескрываемого отвращения:

— Что это за нищенка лежит в нашей гостиной?!

Я тут же инстинктивно попыталась приподняться. Захотелось куда-нибудь спрятаться, исчезнуть…

— Это моя жена, маменька, — прозвучал из глубины комнаты стальной голос графа Туршинского. — И впредь я требую, чтобы вы относились к ней с подобающим уважением.

Глава 40

Каждое слово, долетавшее из соседней комнаты, буквально впивалось в моё сознание.

— Арсений, я в недоумении. Объясни мне, ради Бога, что за безумная причуда заставила тебя на ней жениться? Если уж она так тебя пленила, нельзя ли было обойтись без этого мезальянса? Устроил бы её судьбу приличным образом… все так делают.

В груди у меня всё оборвалось.

«Устроил бы судьбу». Как же деликатно она обозвала меня содержанкой!

От этой светской, отполированной жестокости мне стало тошно. Я невольно зажмурилась, желая всей душой оказаться как можно дальше отсюда…

Последовала тишина. Такая тяжелая, что вскоре в моих ушах начал звенеть собственный страх. Так что это молчание показалось мне страшнее любого крика.

— Матушка, она моя жена, — произнес Арсений, и я услышала в его голосе с трудом обузданную ярость. — В этом доме к ней будут относиться с уважением, я не позволю ни малейшего намёка на пренебрежение. Это мое последнее слово!

Дальше он заговорил так тихо, что я не разобрала ни слова. Видимо, хорошие манеры не позволили ему поднять голос на мать. До меня долетел лишь сдавленный шёпот, от которого по коже побежали мурашки. Отчего моё сердце сжалось от странной смеси страха и... признательности. Ведь мой муж, как бы он ко мне не относился, только что встал на мою защиту!

— Вам очень больно? — вдруг послышался совсем рядом чистый, как колокольчик, голосок.

Я повернула голову, невольно морщась от боли. И тут же встретилась взглядом с большими серыми глазами Катеньки, полными неподдельного участия.

— Нет, я просто прилегла отдохнуть, — соврала я, пытаясь улыбнуться сквозь волну тошноты и слабости. — Катенька, какое у тебя шикарное платье!

Я сразу перевела тему разговора в другое русло.

— А сударыня… то есть бабушка Анна Петровна, — тут же поправилась девчушка, — не велит мне так говорить.

— А чего ж я сказала неправильного-то?!

— Надо говорить «великолепно» или «изящно». — Девочка нахмурила свой курносый носик, проявляя удивительную для её лет рассудительность. — А «шикарно» говорят только купчихи.

— Вот уж не знала! А что еще твоя бабушка тебе говорила?

— Что эти выскочки позволяют себе строить дворцы рядом с нашими родовыми имениями! — повторила чужие слова девчушка. Причем, даже её интонация передавала то презрение, которое испытывала графиня к купеческому сословию.

Вот оно что… Значит, мать Арсения видела во всех неаристократах «мужицкую» природу. Но больше всего меня возмущало то, что графиня запрещала девочке называть себя бабушкой. Не так же просто Катюше привычнее было называть её сударыней…

Мой слух вновь выхватил разговор из кабинета — бархатный баритон Туршинского и незнакомый мне мужской голос с лёгким акцентом.

Судя по всему, мать Арсения удалилась в гневе, а граф теперь беседовал с кем-то другим.

—...Я бы даже сказал, что от легочной болезни вашей супруги не осталось и следа, если такое, вообще, возможно. Парадокс, однако. Но, зная, что графиня поправляла здоровье в Баден-Бадене... видимо, тамошний воздух совершил чудо.

— Карл Юрьевич, меня больше тревожат последствия этого инцидента, — голос Арсения был жестким, лишенным светской обходительности. — Вы утверждаете, что переломов нет, но она до сих пор без сознания!

К своему огромному удивлению я расслышала в его голосе нескрываемую подавленность, не говоря уже о беспокойстве.

— О, не волнуйтесь, дорогой Арсений Владимирович! — перебил графа доктор, желая его утешить и обнадёжить. — Контузия, сильнейший нервный шок. Это пустяки для молодого организма! Отлежится, придет в себя… покой — вот что для неё сейчас главное.

Тем временем Катенька, встав на цыпочки, дотянулась до небольшой фарфоровой баночки, которая стояла на столе.

— Я сейчас помажу вам ручку мазью, чтобы она не болела, — пролепетала она, видя, как я морщусь при малейшем движении кистью.

Я послушно закатала рукав и подставила ей ушибленную руку…

Её детская забота растопила лёд в моей груди. У меня даже защипало в глазах. Но мои слезы мгновенно высохли, когда из кабинета донесся голос графа.

Точнее, его вопрос, от которого кровь застыла у меня в жилах.

— Карл Юрьевич, — настороженно произнес граф. — Я просил вас обратить внимание на её руки... Ваше профессиональное мнение: каким образом моя жена могла получить подобные... повреждения?

В соседней комнате повисла мертвая тишина.

Я инстинктивно сжала пальцы, словно пыталась спрятать свои ладони — с огрубевшей кожей, мозолями и заживающими шрамами. Как будто это могло спасти меня от невыносимого стыда.

— Дорогой мой Арсений Владимирович... — наконец, медленно, с явной неохотой, заговорил доктор. — Если бы я не знал, что она графиня... я бы сказал, что её руки привыкли к самому черному, ежедневному труду. К стирке, уборке или работе в поле. Но, поскольку это исключено, — он сделал паузу, подбирая слова, — то я не в состоянии дать этому разумное объяснение.

Катенька тем временем аккуратно намазала мое распухшее запястье прохладной, дурно пахнущей мазью. Я же лежала с закрытыми глазами и чувствовала, как от волнения у меня пылают щеки.

— У меня тоже получается, — вдруг невозмутимо, сосредоточенно вытирая пальцы о платочек, заметила девочка. — Почти как у дяди Арсения.

Сердце у меня дрогнуло и замерло. Я резко открыла глаза, уставившись на её спокойное личико.

— А разве дядя Арсений меня как-то лечил?! — в ужасе выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не испугал ребенка.

Катенька невозмутимо кивнула, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.

— Да. Когда вы спали. Он мазал вам бок и ногу лечебной мазью.

В моей памяти, будто вспышки в кромешной тьме, начали всплывать разрозненные, смутные отрывки. Не образы, а ощущения… Как чьи-то большие, но удивительно нежные