Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

— Двуногий, — пробормотал он мне в ухо, — я надеюсь, ты понимаешь, что мне, астральному существу, физически не может быть холодно. Это психосоматика. Чёртов лондонский дождь действует мне на нервы одним своим видом.

«Бентли» свернул с широкой улицы в переулок. Потом в другой, ещё уже. Дома по сторонам подступили ближе, фасады сменились — вместо белого камня и витрин потянулись кирпичные стены, пожарные лестницы, вентиляционные короба.

Задворки Госпиталя Святого Варфоломея выглядели так же, как задворки любой больницы мира, и этот вид был мне знаком до боли: мусорные баки вдоль стены, погрузочная рампа с опущенными роллетами, запах сырости и подгнивших листьев, забившихся в решётку водостока.

Восемь двадцать восемь.

Машина остановилась. Чилтон не заглушил двигатель — «Бентли» тихо урчал на холостых, готовый сорваться с места в любую секунду.

— Я буду здесь, — сказал Чилтон, не оборачиваясь. — Если через три часа вы не выйдете из этой двери, я войду сам. И мне не понадобится приглашение.

— Договорились.

Я открыл дверцу и вышел под дождь. Холодные капли мгновенно ударили по лицу, по плечам, по волосам, и за три секунды пиджак потемнел от влаги. Ордынская выбралась следом, прижимая чемоданчик к груди, и дождь тут же расплющил её аккуратный хвост, превратив его в мокрую прядь, прилипшую к шее.

Мы стояли в узком переулке, перед тяжёлой стальной дверью с облупившейся серой краской. Над дверью висела камера видеонаблюдения, но её объектив был повёрнут в сторону, и на корпусе белела бумажная наклейка: «Out of service. Maintenance scheduled». Что означало — «Не работает. Запланировано техническое обслуживание». Артур постарался.

Я поднял кулак, чтобы постучать.

Не успел.

Щёлкнул внутренний замок. Дверь качнулась внутрь, скрипнув несмазанными петлями, и в образовавшуюся щель пробился тусклый неоновый свет.

В проёме стоял Артур Пендлтон. Зелёная хирургическая роба, бахилы, хирургическая шапочка, из-под которой выбивались рыжие пряди. Лицо бледное, скулы заострились от бессонной ночи, но глаза горели.

Он нервно оглянулся через плечо, в глубину коридора, где гудели лампы дневного света и пахло антисептиком, и распахнул дверь шире.

— Я так рад, что вы пришли, — прошептал он, и голос его был прерывистым, как пульс у тахикардийного больного. — Проходите. Быстро. И тихо, пожалуйста. Нас могут застукать в любой момент.

Я переступил порог. Ордынская нырнула следом, и тяжёлая стальная дверь захлопнулась за нами с глухим ударом, отрезая дождь, переулок и дневной свет.

Тень больницы поглотила нас.

* * *

Муром, Диагностический центр

Кофемашина гудела.

Это был единственный звук в ординаторской, и Семён Величко, сидя на продавленном диване с кружкой в руках, подумал, что готов слушать это гудение вечно. После вчерашнего ада на триаже. После очередей, криков, журналистов с камерами и бабушки, которая трижды упала в обморок у стойки регистрации, требуя, чтобы её принял лично Разумовский. После всего этого монотонный рокот кофемашины звучал как колыбельная.

Часы на стене показывали семь пятьдесят. До начала приёма оставалось чуть больше часа, и в этом часе было всё, что нужно человеку для счастья: горячий кофе, тишина и горизонтальная поверхность, на которой можно сидеть, не двигаясь.

Захар Петрович Коровин устроился в кресле у окна, положив ноги на перевёрнутую табуретку, и пил чай. Коровин кофе не признавал принципиально, утверждая, что от него «нервы звенят, а руки трясутся, а руки для лекаря — хлеб».

На коленях у него лежала газета, но он не читал, а просто смотрел в окно, на утренний Муром, подёрнутый мартовским туманом, и лицо его было умиротворённым, как у кота, нашедшего тёплое место.

Александра Зиновьева сидела за столом, держа кружку обеими руками и грея об неё ладони. Очки сползли на кончик носа, волосы были собраны в небрежный пучок вместо обычной строгой причёски. И под глазами залегли тени, которых вчера утром ещё не было. Но взгляд поверх очков был ясным и довольным.

— Двести сорок, — произнёс Семён в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь, и зевнул так широко, что челюсть хрустнула. — Двести сорок человек на первичном триаже за один день. Это даже не рекорд. Это какой-то локальный армагеддон.

— Двести сорок три, — поправила Зиновьева, не поднимая глаз от кружки. — Я считала. Триста двенадцать обращений, из них шестьдесят девять повторных и двести сорок три уникальных. И мы всех раскидали.

— Ты не просто считала, ты каталогизировала, — Семён покачал головой. — Я видел твою таблицу. Столбцы, графы, цветовая маркировка. Ты в разгар хаоса сидела и вела статистику.

— Без статистики нет анализа, без анализа нет выводов, без выводов нет улучшений, — отчеканила Зиновьева, и это прозвучало словно цитата из учебника.

Коровин хмыкнул от окна, не отрываясь от созерцания тумана.

— Илья Григорьевич был бы доволен, — продолжила Зиновьева, и её голос потеплел. Мнение Разумовского действительно имело для неё значение. — Ни одной диагностической ошибки в потоке. Ни одного пропущенного красного флага. Восемь человек отправлены на дообследование, трое госпитализированы, остальные получили рекомендации и направления. Чисто.

Она помолчала и добавила, поправив очки:

— Даже Тарасов никого не убил.

— Тарасов трижды чуть не убил координатора барона, — уточнил Семён. — Того, в пиджаке. Но это не считается. Тот сам нарывался.

Коровин снова хмыкнул, и на этот раз хмыканье содержало нотку одобрения.

На подоконнике за спиной Коровина, между горшком с увядающей фиалкой и стопкой медицинских журналов, сидела кошка.

Шипа. Несмотря на то, что о вороне и бурундуке вся команда была в курсе, Семён не торопился рассказывать им о ней.

Она сидела неподвижно, обернув хвост вокруг лап, и смотрела на Семёна с выражением спокойного превосходства.

Семён старательно не смотрел в её сторону.

Это было непросто, потому что Шипа обладала талантом привлекать к себе внимание, даже когда сидела совершенно неподвижно. Может, дело было в глазах? А может, в едва уловимом покалывании в затылке, которое Семён чувствовал каждый раз, когда дух-кошка решала прокомментировать что-нибудь из услышанного.

К этому Величко пока не привык.

На данный момент Шипа молчала. И за это Семён был ей благодарен.

Дверь ординаторской открылась, и вошёл Игорь Степанович Шаповалов.

Семён машинально выпрямился на диване. Рефлекс, вбитый за месяцы работы: когда заведующий хирургией входит в комнату, позвоночник реагирует раньше мозга. Коровин убрал ноги с табуретки. Не торопливо, но и не мешкая. Зиновьева поправила очки.

Шаповалов выглядел бодрым. Свежий халат, аккуратно зачёсанные волосы, стетоскоп в нагрудном кармане. Если он и спал четыре часа после вчерашнего, то по нему это было незаметно. Его лицо несло выражение сосредоточенной готовности. Семён часто такое видел у него перед каждой сложной операцией. Как будто он знает, что