Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

Но угрозы в данном случае были ритуалом, а не реальностью. Чилтон подчинялся Серебряному, Серебряный прислал меня сюда лечить, а не махать кулаками, и все участники процесса понимали правила игры.

Чилтон помолчал. Его челюсть чуть двинулась, как будто он перемалывал слова, которые решил не произносить. Потом он поджал губы, сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил артефактный диск.

Чилтон положил диск на журнальный столик и нажал пальцем в центр. Руны вспыхнули бледно-голубым, по комнате прошла лёгкая вибрация, и из артефакта поднялся низкий, ровный гул — звук устанавливающегося соединения, похожий на далёкий шум трансформаторной подстанции.

Ордынская стояла у стены. Чилтон отступил к окну, сложив руки за спиной, и его лицо приняло то выражение абсолютной нейтральности, которое я уже научился распознавать как крайнюю степень неодобрения.

Гул оборвался. Секунда тишины, потом голос.

— Илья Григорьевич.

Серебряный говорил так, словно его оторвали от чего-то важного. Что, вероятнее всего, так и было — в Москве сейчас десять утра, и магистр Канцелярии Императора наверняка занимался делами поважнее, чем выслушивать капризы мастера-целителя из лондонского отеля. На фоне его голоса я расслышал звон фарфора — кто-то поставил чашку на блюдце, или Серебряный сам поставил, прервав утренний кофе.

— Я искренне надеюсь, — продолжил он, и в его тоне звенела та особенная ледяная вежливость, которая у Серебряного заменяла мат, — что аэропорт Хитроу горит. И вы звоните сообщить мне об этом. Потому что любая другая причина для незапланированного контакта вызовет у меня глубочайшее неудовольствие.

— Я не лечу в Москву, — сказал я и подался вперёд в кресле, опираясь локтями о колени.

Тишина. Я буквально ощутил, как за тысячи километров, в московском кабинете, температура воздуха упала на несколько градусов.

— Повторите.

— У меня есть окно для повторного осмотра. Неофициальное. Один из ординаторов госпиталя готов провести нас в закрытый блок. Два часа наедине с пациентом. Это мой шанс, и я намерен его использовать.

Пауза. Звон чашки. На этот раз Серебряный поднял её и поставил обратно, и жест этот прозвучал громче, чем если бы он ударил кулаком по столу.

— Исключено, — голос стал ледяным, без единого обертона, без единой эмоции, чистый командирский приказ. — Несанкционированное проникновение на закрытую территорию Ордена Святого Георгия — это международный инцидент. Вы представляете Канцелярию. Любое ваше действие автоматически становится действием Империи. Если вас поймают в реанимации без допуска, это будет не медицинский скандал, Разумовский, это будет дипломатический кризис. Я запрещаю.

Глава 14

Тишина снова заполнила комнату.

Я встал с кресла. Медленно, давая каждому присутствующему и отсутствующему время осознать, что происходит. Подошёл к журнальному столику и навис над артефактным диском, глядя прямо в мерцающие руны, как будто мог через них видеть лицо Серебряного.

— Тогда я действую сам, — сказал я, и голос мой был спокоен. — Без вашего прикрытия и санкции. Как частное лицо. Поймают — вы меня не знаете, Канцелярия ни при чём, русский турист заблудился в больничных коридорах. А если не поймают — у вас будет диагноз, и политические дивиденды с него вы соберёте сами, без моего участия.

Я протянул руку к диску.

— Конец связи.

— Стой! — крик Серебряного остановил меня.

Рука замерла в сантиметре от артефакта. Руны пульсировали под пальцами, и я чувствовал их тепло на коже.

Тишина. Долгая, густая, заполненная расстоянием между Лондоном и Москвой.

Я слышал, как Серебряный постукивает пальцами по столу. Он думал. Просчитывал варианты, взвешивал риски, искал решение, которое позволило бы ему сохранить контроль над ситуацией, которая контроль уже потеряла.

Потом стук прекратился.

— Эдвард, — голос Серебряного изменился. Лёд никуда не делся, но сквозь него проступила деловитость, практичность, как проступает земля сквозь мартовский наст. — Что вы знаете о докторе Пендлтоне?

Чилтон у окна не вздрогнул и не изменился в лице. Он ответил мгновенно, как автомат, выдающий запрошенную карточку из каталога.

— Артур Пендлтон. Тридцать один год. Выпускник медицинского факультета Оксфорда, диплом с отличием. Специализация — внутренние болезни и магическая терапия. В штате Госпиталя Святого Варфоломея три года, должность — старший ординатор, назначен в команду лорда Кромвеля восемь месяцев назад. Репутация безупречная. Членство в Ордене Святого Георгия — ассоциированное, без доступа к закрытым ложам. Политическая активность отсутствует, радикальных связей нет. Характеристика руководства: добросовестен, этичен, склонен к избыточной эмпатии по отношению к пациентам. Женат, двое детей.

Каждое слово было произнесено без паузы или запинки. Чилтон не заглядывал ни в какие записи. Всё это хранилось у него в голове, и я в очередной раз понял, что «атташе по культурным связям» — это, пожалуй, самое творческое описание должности, которое мне доводилось слышать.

Снова тишина. Снова стук пальцев в Москве.

Потом Серебряный вздохнул. Вздох этот был тяжёлым, долгим и содержал в себе целую палитру эмоций, от раздражения до чего-то, подозрительно похожего на невольное уважение к человеку, который раз за разом ставил его перед фактом вместо того, чтобы спрашивать разрешения.

— Три часа, Разумовский, — произнёс он. — Ровно три часа. Ни минутой больше. Если через три часа у вас не будет диагноза — Чилтон лично обеспечит ваш трансфер в аэропорт. Способ доставки оставляю на его усмотрение, и, зная Эдварда, предупреждаю: способ может вам не понравиться.

Он помолчал и добавил:

— Действуйте. Все равно вас не остановить, я же знаю. Твердолобый…

Диск погас. Руны потухли одна за другой, как угольки в камине, и комната снова стала просто комнатой.

Чилтон убрал артефакт в карман. Подошёл к двери, поднял мой медицинский чемоданчик и повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым, но я заметил, что узел галстука он поправил коротким, нервным движением.

— Мы меняем маршрут, — сказал он.

Чёрный «Бентли» полз по утреннему Лондону, как жук по мокрому асфальту.

Чилтон вёл машину уверенно, без суеты, лавируя между красными автобусами и чёрными кэбами так, словно он родился за рулём. Я сидел на заднем сиденье и смотрел на часы. Восемь двадцать пять.

Ордынская сидела рядом, прижимая к коленям медицинский чемоданчик обеими руками. Костяшки пальцев побелели на ручке, и я видел, как она сглатывает — часто, нервно, горло работало само по себе, независимо от её воли. Но глаза были ясными, и когда она перехватила мой взгляд, то не отвернулась.

— Не волнуйся, — сказал я негромко.

— Я не волнуюсь, — ответила она, и мы оба знали, что это неправда, но иногда неправда, произнесённая вслух, работает лучше любого успокоительного.

Фырк сидел у меня на плече, невидимый для всех, кроме меня, и