Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

Она сняла кардиган, бросила его на диван и опустилась на колени рядом со мной, подобрав ноги. Потянулась к стопке биохимических анализов и начала раскладывать их в хронологическом порядке, бегло просматривая цифры.

— Так, — я провёл пальцем по строчкам первого листа. — Креатинин сто восемьдесят, мочевина в норме. Диссоциация, которую ты заметила ещё вчера. Клубочковая фильтрация снижена, но канальцы работают. Повреждение избирательное, нефроны гибнут не все подряд, а выборочно.

— Фиброз лёгких, — Ордынская подала следующий лист, — очаговый, перибронхиальный. И инфильтрация стенок мелких сосудов — артериол и капилляров.

— Во всех трёх системах, — подхватил я. — Почки, лёгкие, миокард. Одинаковый паттерн: повреждение эндотелия мелких сосудов с последующим фиброзом. Как будто что-то бьёт по капиллярам изнутри, и бьёт одинаково, независимо от органа.

— Астральный фон был чистым, двуногий, — подал голос Фырк с журнального столика. Он отложил сыр и сидел, обхватив колени лапами, непривычно серьёзный. — Никаких проклятий, никаких внешних конструктов, никаких паразитов. Я проверял трижды, пока ты ковырялся Сонаром. Чисто, как в операционной после санации. Если кто-то его и травит, то не магией и не из астрала.

— А чем тогда? — Ордынская подняла голову от анализов. — Токсикология чистая, инфекции исключены, аутоиммунная панель отрицательная. Что может повреждать эндотелий одновременно в трёх системах, не оставляя следов в крови?

Я молча смотрел на разложенные листы. Ответ где-то здесь, среди этих двухсот страниц. Он лежал перед нами, как лежит патология на рентгеновском снимке — нужно только посмотреть под правильным углом. Нужно только задать правильный вопрос.

Мы работали. Ордынская подавала листы, я читал вслух цифры и диктовал закономерности, Фырк комментировал из астральной перспективы.

В номере горела только настольная лампа под зелёным абажуром, и её свет выхватывал из полумрака наши лица и белые прямоугольники бумаг на тёмном ковре.

За окном лондонская ночь опускалась на город, и дождь не прекращался, и время текло мимо нас, как вода по стеклу, незаметно, непрерывно.

Я не знал, сколько прошло — час, два, три. Ордынская сидела рядом, и волосы её, выбившиеся из хвоста, падали на лицо, и она машинально убирала их за ухо, не отрывая глаз от страниц.

Фырк перебрался с журнального столика на ковёр и сидел среди листов, обхватив лапами стакан с водой, который Ордынская ему налила.

И тогда в тишине раздался звук.

Стук в дверь. Тихий, но настойчивый, быстрый: тук-тук-тук. Пауза. Тук-тук.

Мы замерли одновременно — я с листом в руке, Ордынская с пальцем на строчке, Фырк со стаканом. Я поднял голову и прислушался.

Чилтон ушёл до утра. Обслуживание номеров я не заказывал. Серебряный в Москве и только что объявил конец связи. Кто может стучать в дверь моего номера в «Кларидже» посреди ночи?

Я приложил палец к губам и посмотрел на Ордынскую. Она кивнула и замерла, не шевелясь.

Фырк среагировал мгновенно, и тихий хлопок растворился в воздухе вместе с его материальным телом. Астральный, невидимый, он переместился к входной двери и завис над ней, готовый ударить.

Я встал с пола.

Двигался бесшумно. Привычка, вбитая ночными дежурствами, когда идёшь по коридору мимо спящих пациентов и каждый шаг должен быть неслышным. Подошёл к двери, не заглядывая в глазок, чтобы не выдать присутствие тенью в луче света.

Собрал Искру в правом кулаке. Не много, но достаточно — на оглушающий импульс хватит.

Взялся за латунную ручку и одним резким движением распахнул дверь настежь.

Свет из коридора упал на порог. Там стоял человек. Молодой, лет тридцати, в дорогом шерстяном пальто с поднятым воротником, потемневшим от воды. С волос на лоб стекали капли дождя, дыхание было сбитым — он бежал по лестнице, намеренно обходя лифты.

Я узнал его мгновенно. Рыжеватые бакенбарды, умные карие глаза — сейчас они лихорадочно блестели в электрическом свете коридора. Тот самый молодой ассистент из свиты сэра Реджинальда, который единственный из семерых не улыбался, когда нас выставляли за дверь. Единственный, в чьём взгляде было сочувствие.

Он затравленно оглянулся на пустой тихий коридор отеля. Потом шагнул через порог, вторгаясь в моё личное пространство, и заговорил лихорадочным шёпотом, на ломаном русском, глотая окончания и путая ударения.

— Мастер Разумовский. Нам нужно поговорить.

Глава 13

Его взгляд метался между моим лицом и кулаком, в котором ещё дотлевали остатки Искры. Голубоватые искорки плясали между костяшками, и я видел, как его зрачки расширились, фиксируя опасность на уровне рефлекса, а не разума.

Я погасил импульс. Искра ушла обратно, растворилась в крови, и рука снова стала просто рукой. Но расслабляться я не собирался.

— Внутрь, — сказал я коротко и отступил, пропуская его.

Он шагнул через порог, и я захлопнул дверь. Повернул замок на два оборота, щёлкнул страховочной цепочкой и на секунду прислонился спиной к холодному дереву, скрестив руки на груди.

Из гостиной донёсся шорох. Ордынская поднялась с пола и стояла теперь у кресла, настороженная, как кошка, учуявшая чужого в доме. Её глаза перебегали с Артура на меня и обратно, ожидая сигнала.

Артур тяжело дышал. Грудная клетка вздымалась часто, с характерной задержкой на выдохе, как бывает после резкой физической нагрузки у человека, привыкшего к кабинетной работе, а не к пробежкам по лестницам.

Он стоял посреди прихожей, и руки его не находили места. Сначала он сунул их в карманы пальто. Потом вытащил. Потом начал расстёгивать пуговицы, и пальцы у него подрагивали, не попадая в петли с первого раза.

Я молча смотрел на него и оценивал. Любой человек, попавший в поле моего зрения, автоматически становился объектом диагностики.

Тахикардия, расширенные зрачки, мелкий тремор дистальных фаланг, лёгкая бледность кожи при нормальном капиллярном ответе. Классическая картина острого стресса. Адреналин, кортизол, активация симпатической нервной системы. Он не играл, организм не умеет так убедительно подделывать биохимию.

Артур наконец стянул пальто и застыл с ним в руках, озираясь в поисках вешалки. В номерах «Клариджа» гардеробная находилась в глубине, и он стоял с мокрым комом ткани в руках.

Ордынская подошла к нему, молча забрала пальто из рук и унесла в ванную. Я слышал, как она повесила его на крючок. Вернулась рядом со мной, чуть правее, так, чтобы не загораживать мне обзор.

Хорошая девочка. Быстро учится.

— Я вас помню, — сказал я, не меняя позы. Спина к двери, руки скрещены, взгляд прямой. — Вы единственный из семерых, кто не улыбался, когда нас выставляли из палаты. Зачем