Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

Барон слегка шевельнулся в кресле, и улыбка его стала чуть менее уверенной.

— Но пока его нет, — продолжал Шаповалов, — я не позволю превратить лекарей моей больницы в конвейерных клерков на потеху прессе. У нас реальные больные в палатах. Люди, которым завтра на процедуры, послезавтра на контроль, и которых этот ваш балаган лишает спокойной рабочей среды. Сворачивайте бесплатную раздачу номерков. Приём только по жёсткой записи, через регистратуру, как положено. И уберите журналистов из рабочих зон, пока Тарасов им камеры не разбил. Он сегодня в настроении, и я его, честно говоря, понимаю.

Штальберг смотрел на Шаповалова несколько секунд, и Вероника видела, как за его глазами идёт вычисление. Барон просчитывал варианты: спорить или уступить, и если уступить — то на каких условиях. Он был бизнесменом, а бизнесмены умеют проигрывать тактически, чтобы выиграть стратегически.

Потом он картинно вздохнул.

— Хорошо, Игорь Степанович, — произнёс он, разведя руками. — Ваш медицинский авторитет неоспорим. Считайте, что акция была… ограниченной по времени. Пилотный запуск, если угодно. Данные собраны, контакты зафиксированы, дальнейшая работа пойдёт в цивилизованном русле.

Он потянулся к телефону на столе.

— Охрана? Да, Штальберг. Прекращайте запуск людей. Журналистов проводите к выходу. Да, всех. Нет, вежливо. Скажите, что съёмочный день окончен. Благодарю.

Положил трубку и посмотрел на Шаповалова с лёгкой улыбкой, в которой читалось только деловое принятие проигранной позиции.

— Доктор, вы удивительно убедительны для человека, который не повысил голос.

— Это профессиональное, — ответил Шаповалов. — В реанимации кричат только те, кто не умеет лечить.

Вероника стояла у стола и смотрела на них обоих — на барона, который уже снова тянулся к эспрессо, и на Шаповалова, который выпрямился, убрал руки в карманы халата и чуть заметно расслабил плечи. Операция завершена, пациент стабилен. Временно.

За панорамным окном кабинета дождевые капли стекали по стеклу, и серое зимнее небо лежало на крышах больничных корпусов низко и тяжело. Вероника посмотрела на капли, и подумала об Илье. Как он там?

* * *

Я толкнул дверь номера плечом, потому что руки были заняты. В одной мокрый зонт, в другой чемоданчик, который Ордынская сунула мне на выходе из машины, потому что сама еле стояла на ногах.

В номере было тепло, тихо и пахло чем-то цветочным — горничная оставила на столе свежие лилии в хрустальной вазе. Мягкий свет ламп отражался в полированном дереве, персидский ковёр глушил шаги, тяжёлые портьеры были задёрнуты до половины, и за ними, за стеклом, серый лондонский дождь барабанил по карнизу с монотонностью метронома.

Я бросил мокрый красный зонт в угол прихожей. Он упал на мраморную плитку с глухим стуком, и с него сразу натекла лужица. Плевать. Пусть лежит.

Ордынская вошла следом. Бледная, с прижатым к груди чемоданчиком. Она остановилась у стены и замерла.

Последним зашёл Чилтон. Абсолютно сухой под своим чёрным зонтом, который он аккуратно сложил, поставил в специальную подставку у входа и привычным жестом поправил манжеты.

Молча прошёл к письменному столу, достал из внутреннего кармана пиджака плоский металлический диск. Точно такой же, как у Рогова, с рунической гравировкой по ободу. И положил его на столешницу рядом с вазой лилий.

— Время доклада, Илья Григорьевич, — произнёс он ровным голосом, в котором не было ничего, кроме профессиональной отстранённости.

Я подошёл к столу и опёрся на него обеими руками. Потёр переносицу. Тупая боль пульсировала за глазами, как бывает, когда перенапрягаешь Сонар и организм выставляет счёт. Галстук давил на горло, и я рывком ослабил узел.

Чилтон нажал на центр диска. Руны вспыхнули голубым, и по поверхности металла пробежала волна света. Точно такая же, как тогда, в кабинете Кобрук, когда Рогов вызывал Серебряного. Тонкий гул на грани слышимости заполнил комнату.

Секунда. Другая.

— Слушаю вас, Илья Григорьевич, — голос Серебряного возник из воздуха над диском, ровный, чистый, без малейших помех. Как будто он сидел в соседнем кресле, а не в Москве, за три с половиной тысячи километров отсюда. — Как прошёл осмотр?

— Сонар чист, — ответил я, и собственный голос показался мне чужим. — Искра лорда не убивает его. Она пытается латать дыры в сосудах, но сгорает в процессе и истощает резервы организма. Причину разрушения сосудов я не обнаружил. Вообще. Клетки распадаются сами — внешний агрессор исключён, токсины исключены, паразиты, энергетическая атака, всё чисто. Двадцать три профессора не нашли причину, и я тоже не нашёл. Нас выставили за дверь ровно через тридцать минут.

Из артефакта донеслось тихое, недовольное цоканье языком. Такой звук издаёт человек, который ожидал плохих новостей, получил плохие новости и теперь прикидывает, сколько это будет стоить.

— Прискорбно, Илья Григорьевич, — сказал Серебряный. В его голосе появился оттенок, холодного разочарования стратега, чья партия пошла не по плану. — Я возлагал на вашу интуицию большие надежды. Геополитический козырь утерян.

Геополитический козырь. Не «пациент» или «человек». Козырь. Я стиснул зубы и заставил себя не реагировать. Сейчас не время для морали, сейчас время для решений.

— Я могу остаться, — сказал я, выпрямляясь. Голос мой стал жёстче, и я не пытался это контролировать. — Дайте мне ещё один доступ к пациенту. Продавите через посольство, через Канцелярию, через кого угодно. Мне нужно больше времени и полноценное сканирование, а не тридцать минут со связанными руками. Я разберусь. Там есть что-то, чего я не увидел, мне просто нужно вернуться и посмотреть заново.

— Исключено, — голос Серебряного отрезал, как скальпель, и температура в комнате будто упала на несколько градусов. — Все дипломатические рычаги исчерпаны. Орден Святого Георгия закрыл двери, и открывать их повторно означает признать, что первый визит провалился, а это удар по репутации Империи, который мы не можем себе позволить. Мы не будем рисковать открытым конфликтом ради тупикового случая.

Тупикового. Человек лежит в палате с Искрой, которая сжигает себя, пытаясь удержать его живым, а для Серебряного это «тупиковый случай». Я понимал его прагматичную логику магистра-менталиста, для которого каждый человек является фигурой на доске. И от этого понимания мне хотелось швырнуть диск в стену.

И тут заговорила Ордынская.

Она шагнула вперёд от стены, у которой простояла всё это время, поставила чемоданчик на пол так, что он громко стукнул о паркет, и заговорила голосом, который я слышал от неё впервые. Звонким и возмущённым, с дрожью, которая шла не от страха, а от ярости.

— Но это же абсурд! — выпалила она, и руки её дрожали, но глаза горели. — Если они хотят вылечить своего лорда, они обязаны пустить нас обратно! Мы должны сделать всё возможное! Мы не можем просто уехать!