Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

Потому что в этот момент дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, что хлорофитум на подоконнике подпрыгнул в горшке, а чай в чашках качнулся, плеснув на блюдца.

В дверном проёме стоял Семён Величко.

Халат расстёгнут. Не на одну пуговицу — на все. Полы разлетелись, как крылья подстреленной птицы. Волосы торчали в разные стороны, как будто он только что засунул голову в центрифугу и забыл причесаться.

Глаза огромные, круглые, с выражением человека, который видел нечто такое, для описания чего в русском языке не хватает цензурных слов.

Он окинул кабинет быстрым затравленным взглядом, явно ища кого-то, не нашёл и уже развернулся, чтобы бежать дальше.

— Анна Витальевна не у вас? — выдохнул он на ходу.

Шаповалов среагировал мгновенно — рука хирурга метнулась вперёд, жестом остановив Семёна.

— Величко, стоять. Кобрук на совещании в администрации, будет после обеда. Что стряслось?

Голос Шаповалова изменился — секунду назад в нём была мягкость и уязвимость, а теперь кремень, командный тон заведующего отделением, от которого ординаторы рефлекторно вытягиваются по стойке «смирно».

Семён остановился. Согнулся пополам, упёрся ладонями в колени, пытаясь отдышаться, лицо красное, с каплями пота на лбу.

— Стряслось! — прохрипел он, выпрямляясь. — Игорь Степанович, там… — он махнул рукой в сторону, которая обозначала «там» с точностью до километра, — там фон Штальберг с ума сошёл! Мне Тарасов велел Кобрук найти, а её нигде нет.

Вероника поставила чашку аккуратно и бесшумно.

— В каком смысле — с ума сошёл? — переспросил Шаповалов. Его глаза сузились, и морщина между бровями, которая разгладилась за время разговора с Вероникой, вернулась на место и залегла ещё глубже.

— В прямом! — Семён провёл рукой по волосам, сделав их ещё более безумными. — Я не знаю, что он там устроил, но в Диагностическом центре такое творится… Я пришёл за историями болезни, открыл дверь — а там Содом и Гоморра! Люди, камеры, очереди! Тарасов орёт на кого-то в холле. Зиновьева заперлась в своём кабинете и отказывается выходить. Коровин пытается всех успокоить, но его никто не слушает, потому что его голос тонет в этом базаре!

Шаповалов переглянулся с Вероникой. Полсекунды и в этом взгляде уместилось всё: понимание, тревога, решение.

— Идём, — коротко сказал он.

Трое вышли из кабинета и двинулись по коридору. Шаповалов впереди. Широким, размашистым шагом хирурга, который привык пересекать расстояние от ординаторской до операционной за минимальное количество секунд.

Семён рядом, чуть позади, уже не задыхаясь, но всё ещё красный и взъерошенный, как воробей после драки. Вероника замыкала.

Они прошли через коридор третьего этажа. Лестница. Второй этаж. Переход — длинный, соединяющий старый корпус Центральной Муромской больницы с новым зданием Диагностического центра. Переход, который Илья называл «мостом между эпохами»: с одной стороны линолеум и трубы отопления, с другой — итальянская плитка и панорамные окна.

Они прошли по мосту.

И остановились.

Стеклянный холл Диагностического центра был неузнаваем.

Вместо тишины — гул.

Десятки голосов, сливающихся в сплошной шум, который стоял в воздухе, как туман. Вместо пустых дизайнерских диванов, на которых максимум сидели двое-трое пациентов, — люди. Толпы людей. Они стояли вдоль стен, сидели на всех поверхностях, которые могли выдержать вес тела, толпились у стойки регистрации, где две медсестры, бледные и загнанные, пытались обработать поток, для которого не были предназначены.

Очереди. Живые, настоящие очереди, с номерками, со списками на листочках, с бабушками, которые держат места, и мужчинами, которые нервно поглядывают на часы.

У стойки кто-то ругался — громко, с жестикуляцией, тыча пальцем в какую-то бумажку. Медсестра за стойкой отвечала дрожащим голосом, прижимая к груди папку, как щит.

У дальней стены, рядом с информационным табло, которое обычно показывало расписание консультаций, стоял транспарант. Огромный, на всю стену, напечатанный на глянцевом баннере с фотографиями: улыбающиеся лица, белоснежные интерьеры, сияющее оборудование. Текст — крупными золотыми буквами:

«ДИАГНОСТИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ФОН ШТАЛЬБЕРГА. ДЕНЬ ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ! Бесплатная первичная диагностика. Консультация ведущих специалистов. ТОЛЬКО СЕГОДНЯ!»

Ниже, буквами помельче, но всё равно читаемыми: «Инвестиционный проект барона Ульриха фон Штальберга. Медицина мирового уровня в сердце Мурома».

Вероника смотрела на транспарант, и в её голове медленно, как проявляющийся рентгеновский снимок, складывалась картина.

Илья уехал. И барон развернулся.

В углу холла мелькнула камера. Не одна — три. Журналисты. Мужчина с микрофоном записывал стендап на фоне толпы, оператор снимал очередь, женщина в деловом костюме фотографировала транспарант на телефон.

У входа в коридор, ведущий к кабинетам, стоял Глеб Тарасов и орал. Перед ним стояли двое мужчин в пиджаках. Не медики, скорее менеджеры или организаторы. И пытались что-то объяснить, но Тарасов слушать не собирался.

— Какого чёрта! — доносилось до них обрывками, сквозь гул толпы. — Кто вас сюда пустил⁈ Это медицинское учреждение, а не торговый центр! У нас оборудование за миллионы, пациенты в палатах, а вы тут цирк устроили!

Один из менеджеров попытался вставить слово, но Тарасов рубанул рукой воздух, и тот замолк.

По коридору, прижимаясь к стене, пробирался Коровин. Он мягко, но настойчиво пытался оттеснить группу людей, которые перепутали вход в диагностический кабинет с входом в процедурную и теперь толпились у двери, из-за которой доносился писк аппаратуры.

Дверь кабинета Зиновьевой была за

перта. На ней висел листок бумаги, на котором крупным почерком было написано: «НЕ СТУЧАТЬ. УШЛА НА ОБЕД. ВЕРНУСЬ НИКОГДА».

Шаповалов стоял на границе перехода и смотрел на всё это. Его лицо, минуту назад мягкое и открытое, стало каменным. Челюсть выдвинулась вперёд. Глаза превратились в два хирургических зажима.

— Что здесь, мать вашу, происходит⁈ — произнёс он.

Негромко. Но так, что ближайшие десять человек обернулись.

Глава 12

Шаповалов не стал ждать ответа на собственный вопрос.

Вероника видела, как он перестроился. Секунду назад перед ней стоял усталый немолодой хирург, который рассказывал про ужин с сыном и пил чай из мутноватой чашки.

Теперь перед ней стоял заведующий хирургией.

Он набрал в грудь воздух и рявкнул.

— А ну, ТИХО!

Голос ударил по стеклянному холлу, как пушечный выстрел. Вероника сама вздрогнула, хотя стояла рядом и должна была быть готова.

В холле повисла тишина. Журналист с микрофоном осекся на полуслове и опустил руку. Бабушка у стойки замерла с номерком в поднятой руке. Мужчина, который секунду назад тыкал пальцем в медсестру, отступил на шаг и спрятал руки за спину.

Даже Тарасов, который ругался с менеджерами у входа в коридор, обернулся, и на его багровом от злости лице промелькнуло что-то похожее на облегчение — наконец-то, кавалерия подоспела.

Шаповалов быстрым шагом пересёк холл и подошёл к стойке