Лекарь Империи 17 - Александр Лиманский

Я защёлкнул замок чемоданчика медленно, чтобы звук металла замаскировал слова.

— Нет, Лена. Всё мимо. Искра не атакует — она пытается его спасти, сжигает себя, латая дыры, которые появляются быстрее, чем она успевает их закрывать.

Она сглотнула.

— А что рвёт его органы?

Я поднял глаза и посмотрел на неё. Трёх секунд хватило, чтобы она прочитала ответ по моему лицу.

— Не знаю. Я ничего не вижу.

Её лицо дрогнуло. Не от разочарования, теория была хорошая, и она имела право гордиться ходом мысли. Дрогнуло от осознания масштаба проблемы: если Сонар не нашёл ничего, значит, они имели дело с чем-то за границами привычного.

— Мастер Разумовский.

Голос сэра Реджинальда за моей спиной. В нём звенело торжество. Сдержанное, воспитанное, облачённое в безупречные формулировки, но торжество.

Я обернулся. Старик стоял у двери, держа часы на раскрытой ладони, и золотой циферблат был повёрнут ко мне демонстративно.

— Ваши тридцать минут истекли.

Звонкий, финальный щелчок крышки.

— Надеюсь, этот осмотр убедил вас в том, что наша диагностика была… исчерпывающей?

Исчерпывающей. «Мы сделали всё, мы проверили всё, мы не нашли — значит, найти невозможно. Вы — двадцать четвёртый, и тоже не нашли. Следовательно мы были правы, а ваш приезд был пустой тратой нашего времени». Вот какие мысли у них были.

За его спиной двое приближённых позволили себе микроскопические победные улыбки. Четвёрка ассистентов синхронно что-то записала в планшеты. Рыжий записал тоже, но не улыбался — он смотрел на меня, и в его взгляде я прочитал сочувствие.

Настоящее сочувствие коллеги, который понимает, каково стоять у постели и не знать.

— Вы можете вернуться в отель, — заключил сэр Реджинальд, убирая часы в карман. — Мы ждём ваше официальное заключение к семи вечера. Бланки Чилтон предоставит.

Он повернулся к двери. Разговор, по его мнению, был окончен.

А в моей голове шла работа — быстрая, лихорадочная, как у реаниматолога, который видит прямую линию на мониторе и отказывается принимать её за окончательный ответ.

Если я уйду сейчас, я проиграю лично, двадцать четвёртый в списке, который не справился. Я подставлю Серебряного, который организовал этот визит, продавил его через дипломатические каналы, потратил ресурсы и поставил на кон репутацию, а его протеже вернулся ни с чем. Для Канцелярии это политический провал.

И лорд Кромвель умрёт — через месяц, через два, через полгода, медленно и мучительно, с Искрой, которая будет пылать всё ярче, сжигая последние резервы ради тела, рассыпающегося без причины.

Двадцать четвёртый уйдёт, двадцать пятого не будет, и старик останется наедине с терпением, которое рано или поздно тоже заканчивается.

Но у меня не было ответа. Сонар показал всё, что мог, и это «всё» равнялось нулю.

Из палаты мы выходили молча. Сэр Реджинальд впереди, каблуки стучат победным маршем, свита за ним, мы — позади всех.

— Двуногий, — произнёс Фырк, когда двойные двери закрылись за нами. — Я молчал, пока ты работал и пока старикан скалился. Сейчас скажу. Мы не закончили, мы даже не начали. Ты посмотрел ткани, клетки, сосуды, посмотрел Искру — но ты не посмотрел связь между ними. Границу. Место, где энергия становится материей. Туда мы не заглянули.

Он был прав. И заглянуть туда за тридцать минут, узким лучом, в режиме маскировки, было невозможно. Для этого нужно вернуться — с другими условиями и другим доступом. Которого мне никто не даст.

Мы спустились в холл. Портреты мужчин с бакенбардами провожали нас со стен.

Сэр Реджинальд остановился у входных дверей и протянул руку.

— Мастер Разумовский. Было приятно познакомиться. Надеюсь, ваше пребывание в Лондоне будет комфортным.

Я пожал его сухую крепкую руку.

— Благодарю за гостеприимство, сэр Реджинальд. Заключение будет готово в срок.

Мы вышли на улицу. Дождь не прекращался. Я раскрыл красный зонт, и Ордынская молча встала рядом, под его алый купол. Чилтон открыл дверь «Бентли», из салона потянуло теплом.

Я стоял под дождём и смотрел на фасад Госпиталя Святого Варфоломея — средневековый камень, георгианские колонны, викторианские башенки, стеклянный купол. Девятьсот лет истории, тысячи лекарей. И один пациент, которого не смогли спасти.

— Илья Григорьевич, — тихо сказала Ордынская. — Что мы будем делать?

Хороший вопрос. У меня не было на него ответа.

Пока.

* * *

Муром. Центральная Муромская больница. Главный корпус.

Кружка была синяя, с отколотым уголком на ручке и надписью «Лучший лекарь мира», которую Семён подарил Илье на Новый год. Илья пил из неё всё подряд. От чая до бульона на ночных дежурствах.

И оставлял где попало: в ординаторской, в приёмном покое, на подоконнике в коридоре, на полке в процедурной. Вероника находила эту кружку в самых неожиданных местах, как маленький синий маяк, обозначающий маршруты Ильи по больнице.

В этот раз кружка обнаружилась в кабинете Кобрук.

Анна Витальевна позвонил ей сама — голос чуть виноватый, как будто хранение чужой посуды было должностным преступлением: «Вероника, зайди, тут Илья забыл кружку перед отъездом, стоит на подоконнике, укоризненно на меня смотрит».

Вероника шла по коридору третьего этажа, и кружка, завёрнутая в бумажное полотенце, лежала в большой матерчатой сумке. Вместе с папкой документов от риелтора, пакетом с бутербродами на обед и зарядкой для телефона, который садился с утра. Потому что она ночью в третий раз перечитывала договор купли-продажи и подсвечивала мелкий шрифт фонариком, чтобы не разбудить отца.

Коридор пах хлоркой и чем-то хвойным — уборщица тётя Рая недавно прошла со шваброй и новым моющим средством, которое, по её словам, «пахнет как в лесу, а не как в морге».

Под ногами скрипел линолеум, за стеклянными дверями ординаторских мелькали белые халаты, откуда-то сверху доносился приглушённый смех и звон посуды. Обеденный перерыв в хирургии, святое время, которое нарушалось только экстренными вызовами.

Вероника свернула за угол и почти столкнулась с Шаповаловым.

Он выходил из своего кабинета, претворяя дверь осторожным движением. Таким обычно претворяют двери люди, привыкшие к тому, что за стенкой может спать послеоперационный больной.

Халат расстёгнут на верхнюю пуговицу, под ним клетчатая рубашка, которую Вероника видела на нём уже лет пять. Игорь Степанович относился к одежде так же, как к хирургическим инструментам: пока работает — менять незачем.

Но что-то в нём изменилось.

Вероника заметила это сразу. По общему впечатлению и тому неуловимому сдвигу в осанке и взгляде, который невозможно подделать.

Шаповалов выглядел уставшим. Он всегда выглядел уставшим, это было его рабочим состоянием. Но сейчас усталость стала другой. Мягче. Без горькой, окаменевшей тяжести, которая жила