Блюдо, которое подали холодным - Сергей Линник

посидеть, поболтать о пустяках со стариками в скверике, наблюдающими за шахматистами, сражающимися на садовой скамейке. Или даже выяснить у мальчика Сандро рецепт мастики, которую его друг Чик варит лучше всех.

Зато за этой шелухой не зудела тоска. Получалось, что одним махом вся жизнь оказалась перечеркнутой. На пятом десятке, ни семьи, ни друзей, никого. Всё расплескалось разбитым кувшином молока, уже впитавшегося в землю и напоминавшего о себе мелкой белесой лужицей и каплей, застывшей на черепке. Еще миг - уйдет и это, ненадолго оставаясь жирноватым темным пятном. И останется только он, стоящий рядом, не в силах вернуть ничего.

Из задумчивости его вывели крики стариков, бурно обсуждающих чью-то неожиданную победу. Сидор вздохнул и побрел по набережной, радуясь ветерку, сдувающему в море портовые запахи. Вытер из уголка глаза набежавшую слезу и дал зарок больше себя не жалеть.

***

Сторожа звали Венедиктом Аполлинарьевичем. Склочный и противный дедок требовал, чтобы к нему обращались именно так, и никак иначе. Покатав на языке имя, Сидор с удивлением для себя произнес его правильно с первого раза, вызвав довольное покрякивание собеседника. Зато без лишних обиняков согласился на предложенную возможность заработать. Цену заломил, наверное, самую неимоверную, о которой только мечтал - тысячу.

Сидор торговаться не стал, согласно кивнул, но протянутую за авансом руку брезгливо оттолкнул, дав понять, что запрошенное было единственным, на что он согласился. Мучился ли Аполлинарьевич от сознания того, что мог запросить и больше, интересоваться не стал.

- Веди, - коротко скомандовал Сидор.

Сторож мелко засеменил впереди, ощутимо прихрамывая на правую ногу, и, покопавшись в замке, угодливо распахнул дверь. Тяжелый трупный дух, до того только слегка дававший о себе знать, тут же ударил тошнотворной волной, и Сидор поспешил прикрыть нос платком, никак не желающим вылезать из кармана.

- Сюда проходи, - позвал Венедикт откуда-то из-за угла.

Он прошел за светом лампы, и оказался в комнате длиной метров шесть, и чуть поменьше шириной. Здесь уже щипало глаза и платок почти не помогал. К горлу подкатился комок тошноты и Сидор был вынужден пару раз сглотнуть слюну, чтобы хоть немного унять его. Под стеной стояли каталки, свет выхватывал штук пять, остальные терялись в темном углу. Но только на двух лежали тела, накрытые сверху короткими простынками - у обоих наружу нелепо торчали ноги, украшенные на большом пальце правой стопы клеенчатыми бирками.

- Какой? - замирая перед встречей, спросил Сидор. На вдохе он почувствовал вдобавок к прежнему смутно знакомый химический запах и закашлялся, до того резким он оказался.

- Вот, смотри, - сторож откинул простыню с лица трупа и присветил лампой. - Твой?

Трифон лежал смирно, посиневший, с заострившимся носом и ввалившимися глазницами. Его знаменитые усы, которые он столько холил, повисли и лежали на верхней губе грязными мокрыми мышатами. Внизу шеи мелькнуло начало грубого скорняжного шва. Сидор погладил по щеке, шершавой от вылезшей щетины и кивнул. Венедикт накрыл тело, аккуратно расправив закатившийся край простыни.

- Обмоешь его, - распорядился Сидор, подумав, что сначала бы надо и на воздух отсюда выйти, - могилу подготовишь, гроб. Я вечером приведу попа, оденем, похороним.

- Так… - только и смог каркнуть ошалевший сторож.

- А ты как думал? - грустно улыбнулся Сидор. - За большие деньги и работать много приходится. Пойдем уже.

- Второго смотреть не будешь? - спросил Венедикт. - Его завтра в Тифлис повезут.

- На кой хрен он мне мертвый сдался? - плюнул от отвращения Сидор. - Веди уже, а то тут темень египетская.

***

За сторожа он не беспокоился. Деньги застили старому пройдохе глаза, и пока он их не получит, никому про их затею не донесет. А потом? Если дурак - скажет, а нет, так всем и легче. Точно так же его не тревожило и то, как этот самый Венедикт будет держать отчет за пропавшее тело. Вот это уже не его дело. Потому что после этого самого Сидора тут не станет.

Проклятый запах гнилой человечины, казалось, въелся в него до самых печенок. Не помогла и прогулка по набережной, по которой бродил до боли в коленях. Так что, придя к себе, он вывесил одежду на улицу, надеясь, что за ночь она проветрится, и долго мылся под холодным душем, пытаясь соскрести тяжелый дух.

Священника он нашел на окраине, в сильно потрепанной церквушке, такой маленькой, что там даже дьякона не было. Поп оказался как на заказ - не молодой и не старый, коротко стриженый и с аккуратной, хоть и жидковатой бородкой. На долгогривых иерархов, метущих бородами полы, он нисколько не походил. Сидор дал ему на церковь десять червонцев. Отец Николай долго смотрел на кривоватый столбик монет, не касаясь его, потом поднял глаза и тихо спросил:

- Что ты хочешь?

- Мне надо похоронить друга, - без подробностей начал Сидор, ровным и спокойным голосом, невольно подстраиваясь под собеседника. - Тайно.

- Твой товарищ - убийца? - ничуть не удивившись, так же ровно спросил священник, поправляя рясу на коленях.

- Как вам сказать? - задумался Сидор, даже почесал затылок. - В своей жизни ему приходилось убивать. Но в тех грехах он уже покаялся. А после этого нет уже. И погиб он за правое дело, так что не грабил, не воровал, вдов и детей не обижал.

- А ты? - вдруг спросил отец Николай, встал, и только после этого сгреб монетки в левую руку.

- Про меня речи нет, - посмотрел ему в глаза Сидор. - Мне каяться рано. Я на себя месть принял, и, пока не совершу, не успокоюсь.

Глава 16

У судебно-медицинского бюро Сидор появился почти на закате, как и договорились. Вроде и пораньше хотел, а получилось, что последним пришел. Потому как отец Николай уже сидел на приступочке и смотрел на окружающее своими грустными глазами.

Венедикт молча вышел из своей конуры, недовольно зыркнув, забрал узелок с одеждой для Трифона и скрылся в морге, хлопнув дверью и разогнав по двору новую тошнотворную волну. Священник даже не сдвинулся с места, уставившись куда-то вдаль и зажимая растоптанными сандалиями старенький черный портфель, похожий на простой ученический.

Сторож явился через пару минут и позвал:

— Пойдем, поможешь вынести.

Сидор вдохнул на пороге и, задерживая дыхание настолько возможно, пошел знакомым путем. Трифон лежал уже одетый, готовый к своей последней поездке. Рубаха, топорщившаяся заломами, оказалась великоватой в вороте, съехавшем