Девушка со спицами - Мария Александровна Кузьмина

Как же она ошибалась! Она променяла сокровище действительного счастья на призрачные тайны далёких миров. Её мир – любящий и сильный, как её семья, яркий, как русловское разноцветье, уютный, как утренние кохлики в пекарне, сверкающий, как река на солнце… Остромир, который она так неразумно покинула! Пусть и невольно, но оставила мужа и сыновей. От одной этой мысли сердце сжалось так, что она вмиг ощутила, где именно у неё находится душа – там стало болеть.

Крепкая, как кузнечное мастерство, любовь мужа; его тяжёлое, как плодовитый колос, слово, – такой любви и такого слова она не встречала здесь! Старший сын Леваш, само спокойствие и невозмутимость, её опора во всём; Горька – прекрасный мечтатель, грезивший о морях и мирах – прямо как и она сама; младший Ярик – всегда себе на уме, слишком серьёзный, «тёмная лошадка», как сказала бы Фаруза… Невыносимо было думать о них – и не иметь возможности ни увидеть, ни прикоснуться.

Она узнала и прозрачного спутника – это был Ампиров, который изображал из себя заботливого покровителя. Давал ей лекарство, видите ли… А не это ли «лекарство» он плеснул ей в лицо? «Для памяти» – как бы не так! Румяна готова была поспорить, что в том пузырьке – летейская вода, о свойствах которой в Остромире каждый знал, – вода забвения. Выходит, она по его наущению сама пила эту воду, чтобы её память так и не просыпалась!

От негодования Румяна принялась ходить взад-вперёд по комнате. Он просто обязан теперь рассказать ей о тропосах!

Что-что, а быстро связываться с нужным человеком в этом мире научились, и Румяна как раз недавно освоила видеосвязь.

И вот узкое лицо бывшего начальника появилось на экране. Оно выражало недоумение. А Румяна видела его как впервые. Умные глаза, в которых она раньше не замечала высокомерия. О, эта черта так роднила их с Барокко! Изгиб губ, который прежде виделся ей признаком сильной воли, но сейчас в нём читалась затаённая, годами взращиваемая обида.

– Чего хотела? – ворвался в её размышления голос Ампирова.

– Вы расскажете мне о тропосах, – с нажимом сказала Румяна.

– Я тебе уже сказал, что… – Его рука потянулась за несуществующим леденцом.

– Я всё знаю, – перебила его Румяна. – Знаю, как оказалась здесь. Мне нужно попасть в тот тропос.

Ампиров на мгновение замер. В глазах промелькнул страх, но он тут же погасил его в раскатах злобного смеха.

– А нету никакого тропоса, ха-ха-ха!

– Как – нет? – У Румяны сердце упало. – Там же должно быть дерево? Дуб, да?

– Дерево срубили!

– И… что там теперь? – Румяна уже растеряла всё самообладание. Её надежда вернуться домой таяла прямо на глазах.

– А ничего. Колодец. – Вдруг Ампиров замолчал.

– Значит, колодец тоже может быть переходом? Где, где этот тропос, Винир Виленович? – Румяна смотрела умоляюще.

– Ты никогда о нём не узнаешь! – И он отключился.

Вот это новости – не только дерево, но и колодец… Сможет ли Румяна через него вернуться в свой мир? Но для начала надо его найти! И тут промелькнуло одно воспоминание: «Что входит в мозг, навсегда там». Ведь ей уже сообщили, где находится её тропос! Надо только припомнить ту первую встречу с Граммофоном. Он говорил что-то про льва. И что этот лев? Памятник какой-то? А может, очередная дикая аббревиатура? Какая-нибудь «Лаборатория ежедневного вранья» – в виде мятного леденца… «Нет, будь серьёзней, Румяна, думай!» Она села на диван, обхватила голову руками и старалась вспомнить.

– А-а-а-а! – закричала она от бессилия… И тут в комнату заглянула Фаруза – Румяна и не заметила, как та вернулась.

– Тихо-тихо, Румянушка! Что за тридцать три несчастья?

Румяна уставилась на неё и прошептала:

– Тихо… Тихий посёлок. Дом тридцать три!

Она подскочила, обняла Фарузу и расцеловала её.

– С ума сошла! – отбивалась Фаруза. – То кричит, то радуется.

– Наоборот, милая Фаруза! Теперь я наконец-то в своём уме! Я проснулась, я всё знаю!

Румяна вдруг застыла перед домработницей: а как Фаруза очутилась тут? Неужели Ампирову удалось перетащить златокринскую кухарку? В это слабо верилось, но больше ей ничего в голову не приходило. Прежде чем отправляться искать тропос, надо было выяснить, кто такая Фаруза.

Румяна опустилась на диван. Фаруза, не отрывая глаз от неё, следом присела на стул. Румяна смотрела неотрывно, повторяя про себя: «Ну же, Фаруза, открой личико… Кто ты на самом деле? Ты ведь не так проста, Фаруза…» – и с каждым внутренне обращённым к той словом Румяна понимала, что Фаруза слышит всё, что она думает.

И ответ не замедлил себя ждать. Фарузины глаза-агаты засверкали, платок с головы стал сам собой разматываться, пока не раскрылся огромным полосатым полотном, покрывшим домработницу сверху донизу. А потом полотно опало вниз. Румяна перевесилась через стол, чтобы понять, куда делась Фаруза. Платок валялся на полу, а на стол запрыгнула… огромная пёстрая неясыть.

Второй раз в жизни Румяна видела эту красивую птицу так близко. Тогда, на ветке вяза, та сидела рядом с вороном. Но если неясыть – Фаруза, значит, ворон – тоже кто-то?

– Фаруза, а ворон, что был с тобой, – он кто? – спросила Румяна, будто бы разговаривать с птицей – самое будничное дело.

Неясыть фыркнула – прямо как Фаруза, когда была недовольна, и, сорвавшись с места, вылетела в форточку.

– Вот и поговорили, – пробормотала Румяна. – У кого мне теперь узнавать, как добраться до Тихого посёлка?

Румяна вышла из дома. Она решила, что на остановке, что на въезде в Кедров, кто-нибудь обязательно знает, где находится посёлок. Почувствовав спиной чей-то пристальный взгляд, она оглянулась: из-под клочковатых бровей неотрывно смотрели знакомые глаза. Она развернулась и подошла к Граммофону.

– Пожалуйста, возьмите. – Она достала из сумочки снимок, который несколько дней носила с собой в надежде встретить старого знакомого – любителя деревьев.

Граммофон взял снимок, и руки его затряслись. Из глаз закапали большие слёзы, падая прямо на фотографию. Румяна растерялась. Разве сумасшедшие плачут? Он положил фотографию на сгиб локтя и стал её укачивать, припевая какую-то ему одному известную мелодию. Румяна решила, что надо уходить, и стала пятиться от него, как вдруг песенка прервалась, и она услышала:

– Береги память. – Граммофон сказал это совершенно чистым, нормальным голосом. – Память – у того, кто держит тебя под башмаком. Надо вернуть.

– Вернуть память? – переспросила Румяна.

Но в ответ раздалось лишь невнятное бормотание – в его обычном стиле:

– У меня башмаки, а они думают – это сапоги всмятку, хе-хе, сапоги! – так восклицая, он удалился в Навьин лес.

По пути на остановку Румяна думала: «О какой памяти он