Хозяин Волшебной Лавки. Том 5 - Юрий Розин

— Ну не знаю. — Марфа Ильинична задумалась, половник в ее руке замер. — У нас на рынке Фекла как заголосит на мясном ряду, так тоже без слов понятно, где у нее беда. Но что-то искусством это никто не называет. Гриша, а тебе тогда как, в опере?

Григорий Петрович дожевал, вытер усы и вынес суждение:

— Громко.

Чай пили из самовара, ведерного, с медалями по боку, к чаю пошло варенье в вазочках, четырех сортов сразу. Мне большего понравилось крыжовенное, которое Марфа Ильинична подвинула ко мне со словами «ты человек серьезный, тебе кислое», на что я потом еще час слушал шуточки Лавки.

Ближе к концу застолья Ася поднялась из-за стола тихо, тронула Марфу Ильиничну за плечо и что-то спросила вполголоса. Та закивала и Ася вышла в сени.

Вернулась она минут через десять, села на свое место и потянулась за сбитнем так, словно никуда не выходила. Только Сема, наклонившись, спросил ее о чем-то одним движением бровей, и она ответила тоже без слов, коротким кивком: все хорошо.

— Комнатку ее на чердаке после того, как она уехала, а Сема по ней начал горевать, я никому больше не сдавала, — сказала мне Марфа Ильинична вполголоса, перехватив мой взгляд, и в первый раз за вечер ее голос был отдельным, не для всего стола. — Понимаете меня, Петр?

— Понимаю, Марфа Ильинична.

— Ну вот. И теперь видно, что не зря. — Она подперла щеку кулаком и посмотрела через стол туда, где Ася вполголоса переругивалась с Семой из-за последнего пирога с вязигой. — Хорошая девочка.

— Согласен, — кивнул я.

Прощались мы долго, в два приема: сначала в дверях жилой зоны, потом на крыльце трактира. Сема нес огромную корзину с гостинцами, а мы с Ильей по крупному свертку, причем Илье его сверток был вручен лично, с напутствием:

— До института ведь не дотянешь, худоба! И чтоб съел сам, не раздал!

Марфа Ильинична взяла с Аси слово прийти еще до отъезда, «без всех, по-бабьи посидим», а с Вари слово нарисовать ей и Семена тоже. Мне было велено беречь Семена, и я подозреваю, что, простояв на крыльце еще минуту, слово о чем-нибудь дал бы и кот.

Григорий Петрович пожал руки мне и Илье, потом сгреб сына, коротко и крепко, и отпустил.

— Добро, — сказал он всем нам сразу и ушел в дом.

Мы шли по вечерней Базарной, объевшиеся по самые уши и притихшие. Рынок уже сворачивался: ряды пустели, торговки увязывали нераспроданное в санки, и фонарщик с лесенкой на плече шел от столба к столбу, оставляя за собой теплые желтые точки.

Хоня трусил впереди, шагах в десяти, и в свете каждого фонаря его бок вспыхивал и гас. Город зажигал вокруг нас окна, и был он чужой, но уже не совсем.

* * *

Два свободных дня мы истратили, исходив весь Новоград вдоль и поперек, насколько это было возможно.

Город был больше Грозова вполовину и устроен иначе, и разница эта была не в размере. Грозов стоял лицом к морю и спиной ко всему остальному, а Новоград стоял на перекрестке, десятком лиц во все стороны.

По главной улице, которая называлась Гостиной, шли общественные вагончики на рельсах, до боли похожие на земные трамвайчики старых образцов, с империалом наверху. Объявления в витринах магазинов дублировались на двух языках. Тут и там мне встречались надписи, которых я в принципе не мог прочесть, хотя после работы в том числе и с импортными часами и с иностранными клиентами знал английский на более чем достойном уровне, а также что-то понимал по-французски, по-немецки, по-итальянски и к собственному удивлению, на хинди.

Утро в гостинице начиналось с газет: их подавали к кофе, и тексты в них дублировались минимум на трех языках, а некоторые на пяти или даже шести. С лотков на Гостиной торговали не пирогами, а горячими германскими колбасками. У кофейни на углу мальчик в фартуке выносил прохожим кофе прямо на улицу, в толстых чашках, и его разбирали на ходу и пили прямо так, не присаживаясь. В Грозове за такое питье стоя человека сочли бы больным.

Ася по этим улицам шла, в отличие от меня и Вари, спокойно. Один раз она остановилась у книжной лавки в полуподвале, посмотрела на вывеску и сказала, ни к кому не обращаясь:

— Надо же. Жив старик.

И пошла дальше. Сема оглянулся на лавку, запоминая, и я готов был поспорить, что до отъезда он туда еще вернется.

Интересную Варе и чуть меньше мне выставку мы нашли на второй день, по афише. В доме Дворянского собрания мастера из Италии с фамилией в три этажа показывали скульптуру, мрамор и бронзу. Варя, прочтя афишу, посмотрела на меня так, что спрашивать «идем?» было уже незачем.

Ася с Семой тут же отвалились.

— Каменных людей я и на кладбище насмотрюсь, — заявила Ася с обычной бескомпромиссностью и увела Сему прочь.

Илья, получив у меня разрешение погулять в одиночестве и пятьсот рублей на карманные расходы, тоже испарился, пообещав вернуться в гостиницу к обеду.

Хоня эти два с половиной дня гулял с нами, но по-своему. Он держался при мне и Варе, шагах в десяти, и город изучал деловито, как ревизор: заглядывал в подворотни и читал носом углы, а один раз, когда мы остановились, чтобы обсудить дальнейшие планы, залез на тумбу напротив полицейской части, наблюдая развод караула.

Прохожие на него оборачивались: механический кот и в Новограде был диковиной. Один господин в бобровой шапке даже увязался следом и предлагал мне за него деньги, начав с суммы, за которую можно купить материалов где-то на трех таких Хонь. Я отказал трижды, с нарастающим удовольствием.

Когда мы пошли на выставку, Хоня счел дневную программу выполненной и ушел по своим делам. Но к вечеру объявился в гостинице, как ни в чем не бывало начав скрестись в дверь номера.

На второй день мы нашли каток. Его устроили на пруду в городском саду, с фонарями по кругу и, неожиданно, с камерным духовым оркестром в дощатой раковине.

Коньки давали напрокат тут же, у будки, и стоило это очень и очень немало, раза в три больше, чем я мог бы ожидать. С другой стороны, оркестр, подсветка и артефактное охлаждение льда, который, несмотря на холодное