Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

В госпитале, куда я попал к ночи — сопровождал двоих наших тяжёлых со «Стерегущего», — пахло карболкой, как в моём святочном видении, и коридор был тот самый. Госпиталь работал, как работает корабль в бою: бегом и вполголоса. По коридору носили, вели и катили; у операционной стояла очередь носилок, и возле каждых сидел или стоял кто-то из своих — стерегущевские легкораненые не уходили от своих тяжёлых, и их не гнали.

У дверей палаты стояла сестра милосердия — та самая, с интонацией старшего офицера, узнавшаяся раньше всякой памяти, — и спрашивала у санитара бельё, и голос у неё был спокойный на двадцатом часу её собственного боя.

Увидев мокрую от чужой крови шинель, она сказала без предисловий:

— Сюда нельзя. Если вы не ранены — выйдите, вы мешаете.

— Слушаюсь, — сказал я и вышел.

Уже из коридора я слышал, как она распоряжается дальше — бельё в шестую, грелки туда же, Захар Фомич, не от печки, сколько раз говорить, — и распоряжение про печку было то самое, святочное, слово в слово, только теперь оно стояло не в мирном госпитале с тиграми и щами, а посреди потока крови со «Стерегущего», и держало этот поток не хуже переборки. Есть люди, которые в шторм меняются. Есть такие, которые остаются собой, только громче. Эта оставалась собой даже не громче — спокойнее.

И стоял потом на госпитальном крыльце, под чёрным февральским небом, и курил чужую папиросу, выданную мне кем-то из санитаров из жалости, и думал три мысли сразу, по своей всегдашней привычке считать всё.

Город под этим небом не спал: где-то к зюйду от Старого города дотлевал пожар от перекидной стрельбы, и пожарный обоз гремел по мостовой. Утром нам предстояло узнать счёт и этой бомбардировки, первой из многих, — я знал расписание и этих концертов. Война раскладывалась на голоса, как партитура: миноносцы — утро, осадные калибры — день, госпиталь — ночь. И во всей партитуре не было ни одной строчки, которую можно было пропустить.

Что завтра Макаров затребует рапорты о бое и что в этих рапортах впервые сойдутся на одной бумаге его подпись и моя. Вызов уже лежал у Огарёва: командиру «Сторожевого» и вахтенному начальнику прибыть к командующему с докладом о порядке встречи разведчиков. Порядок, рождённый из чертежа Дитерихса и трёх учебных рассветов, шёл в большую службу — и шёл туда через кровь «Стерегущего», как ходит в большую службу всё на войне.

Что Ставров прочтёт те же рапорты своими пустыми глазами и сделает в моей папке какую-то свою отметку. «После первой настоящей потери», сказал он мне месяц назад, и сегодняшнее утро подвело меня к его прейскуранту ближе, чем что-либо до сих пор. Сергеев и двадцать три — это была потеря, и потеря настоящая. Но Ставров ошибся адресом. От настоящих потерь приходят не к нему. От настоящих потерь приходят туда, где их в следующий раз будет меньше, — а это было моё ведомство, не его.

И что женщину с интонацией старшего офицера зовут — я услышал в коридоре — Вера Алексеевна, и что «вы мешаете» было первым, что она сказала мне в этой жизни.

В моих книгах её не было вовсе. Хоть что-то в этой войне я писал с чистого листа.

Папироса дотлела. Я бросил окурок в урну, одёрнул мокрую шинель и пошёл вниз, к пристани, где ждал катер. Завтра начинался день с Макаровым, послезавтра — вся остальная война, и в этой войне у меня с этого утра было на двадцать девять человек больше оснований считать, что её можно переписать.

Глава 16

Считающие

К командующему нас вызвали на другой день после «Стерегущего», к девяти утра, на «Петропавловск», куда уже перебрался со штабом флаг.

Вызывали двоих — Огарёва и меня, — и Огарёв всю дорогу на катере репетировал доклад, бурча его себе под нос и сбиваясь на ругань в адрес собственного голоса. Я не репетировал ничего. Я составлял в голове другую речь — ту, которую, может быть, доведётся сказать, если командующий задержит меня сверх доклада, — и пересоставлял её четвёртый месяц. Сегодня ей предстояла премьера.

Я шёл по флагманским коридорам второй раз в жизни, по тем же самым коридорам, что в январе. Та же медь, те же портреты. Только воздух другой: штабной этаж, в январе дышавший через раз, теперь работал, как кочегарка на полном ходу — бегом, в голос, дверями настежь. Макаров перетряхнул это хозяйство за четыре дня. Люди, полгода писавшие «полезно, по возможности», теперь писали «исполнить к утру» — и, что поразительнее, исполняли.

В приёмной, дожидаясь очереди, мы с Огарёвым наслушались флагманских новостей на месяц вперёд: кессоны к «Цесаревичу» и «Ретвизану» подведут на неделе; мастеровые с Балтийского завода работают в три смены; командующий вчера до полуночи сидел в доке, а в пять утра его видели на «Аскольде». Штабной мичман, выкладывавший нам всё это скороговоркой, сиял так, будто сам всё это придумал. Аванс, выданный эскадрой новому командующему, очевидно, выплачивался уже с процентами.

Командующий принял нас стоя, у карты, не тратя времени на посадку.

Я видел его второй раз — и первый раз вблизи, через стол. Вблизи он оказался старше, чем на смотру. Морщины, седина в раздвоенной бороде, набрякшие веки человека, который спит четыре часа. И одновременно моложе — глаза. Глаза у него были любопытные, быстрые, жадные до всякого дела, глаза гардемарина в теле пятидесятипятилетнего вице-адмирала, и я понял вдруг, почему его любили машинисты и боцманы всех его эскадр: с такими глазами не начальствуют, с такими работают, плечом к плечу, у одного котла.

— Докладывайте порядок встречи. Коротко: что, где, почему сработало.

Доложил Огарёв — три минуты, по схеме. Макаров слушал, глядя не на него — на карту, и пальцы его ходили по краю стола, как по клавишам. Потом задал четыре вопроса, и все четыре — в стыки: почему квадрат мористее, а не ближе; что делает пара при встрече превосходящих сил; как опознаёте своих в темноте; сколько угля съедает дежурство. На три ответил Огарёв, на четвёртый — я, цифрой: восемь тонн на дежурную ночь, я считал её сам, по своему миноносцу, и помнил до последнего пуда. По тому, как дрогнула у командующего бровь, было видно, что цифра и была экзаменом. Не на знание. На то, какой ценой человек привык знать. Макаров кивнул, как ставят печать.

— Порядок объявляю