Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

эскадренным. — Он повернулся к флаг-офицеру: — Заготовить приказом: встреча всех возвращающихся отрядов — парами, по сей схеме. Командирам — изучить. — И снова к нам: — Благодарю за «Стерегущего», господа. Эскадра умеет топить корабли неприятеля; учится не отдавать своих. Второе труднее. Можете идти.

Огарёв вышел. Меня командующий задержал — одним движением пальца, не глядя.

Мы остались вдвоём у карты — если не считать вестового у дверей и всего моего тридцатилетнего знания об этом человеке, которое стояло между нами, как третий собеседник. Я смотрел на карту, чтобы не смотреть на него. На карте, у самого выхода с рейда, в точке разворота эскадры, не было пока ничего: чистая бумага, глубины, створы. Через тридцать три дня там ляжет банка из десятков мин, и от того, что произойдёт в этой каюте в ближайшие десять минут, зависело, найдут её тралы или днище.

— Маринин. — Он смотрел на карту, не на меня. — Я навёл о вас справки. Тревоги на «Полтаве» — ваши. Сеть — ваша. Записка в ноябре — была и похоронена. Схема встречи — отрядная, но почерк тот же. — Он повернулся. Глаза у него были невесёлые и очень внимательные. — Я не спрашиваю, откуда лейтенант берёт то, что должен брать штаб флота. Я двадцать лет добивался, чтобы офицеры думали, и не стану наказывать первого думающего, который мне попался. Я спрашиваю другое: что вы считаете сейчас? Вперёд. Самое опасное.

Вот он, момент, к которому я шёл с ноября. Не Ставров с чаем — Макаров с картой. Этому человеку нельзя было продать пророчество: он бы выбросил его вместе с пророком. Ему можно было продать только расчёт, и расчёт у меня был готов, выверенный за три месяца до последней запятой.

— Мины, ваше превосходительство. Не брандеры — брандеры они уже пробовали и ещё попробуют, это видно. Мины на наших путях. Эскадра теперь выходит часто — и ходит одними и теми же створами, по одной воде, в одни и те же часы. Это расписание читается с моря за неделю. Я бы на их месте ставил банку прямо на нашем развороте, ночью, с тихоходного заградителя под прикрытием миноносной возни. И я бы у нас на каждом выходе пускал вперёд тральные катера — порядком, по часам, как умывание, чтобы траление вошло в привычку прежде, чем понадобится по тревоге.

Я говорил и следил за его руками: руки у Макарова были честнее лица. Пока я перечислял про створы и расписание, пальцы стояли. На «банке прямо на развороте» шевельнулись. На «тральных катерах порядком» легли на стол плашмя, обе. Несогласие. Я знал заранее, во что упрусь: в его собственную главную мысль, в активность. Макаров приехал лечить эскадру от стояния, а я предлагал ему добавить к каждому выходу час стояния. Для него это пахло старой болезнью.

Макаров молчал секунд десять. По лицу его ничего нельзя было прочесть, и я уже знал от его биографов, что это дурной знак для собеседника: пустое лицо у него означало несогласие.

— Тральные катера у меня заняты, — сказал он наконец. — Рейд чистим от их старья. Каждый выход тралить — это час времени на каждую полную воду, а у меня этой воды — два часа в сутки, и эскадра должна учиться ходить, а не ждать. — Он постучал пальцем по карте, по внешнему рейду. — Но мысль вашу я понял. Запишите её мне. На бумагу, с выкладкой: где бы вы ставили на их месте, почему, и что стоит проверка. Без чувств, одни цифры — мне говорили, вы так умеете.

— Так точно. Умею.

— И вот ещё что, Маринин. — Он уже отворачивался к карте, разговор был кончен, и последнее он сказал в карту, буднично: — Мне в этой эскадре нужны считающие. Их мало. Берегите голову — она казённая.

Я вышел с «Петропавловска» с тем же чувством, с каким выходят из горящего дома, вынеся главное: бумага заказана. Не похоронена заранее, не «по возможности» — заказана лично. Между моим знанием и минной банкой тридцать первого марта впервые легла прямая дорога, и дорога эта была вымощена не пророчеством, а арифметикой.

И ещё одно я унёс с флагмана, мелкое и важное: «мне говорили, вы так умеете». Ему говорили. Кто-то уже доложил командующему про мою манеру писать «без чувств, одними цифрами», и я перебирал кандидатов всю дорогу до трапа: Лутонин? начальник отряда? Витгефт? — пока не остановился на самом простом и самом неприятном: Ставров. «Заинтересованный читатель» рекомендовал меня Макарову, потому что выгоднее всего держать акции, которые растут. Я был теперь акцией в двух портфелях сразу, и портфели эти друг друга не любили.

Оставалось её пройти. За тридцать три дня.

Огарёв ждал меня у трапа, и по дороге к катеру я пересказал ему разговор — весь, кроме невысказанного. Командир выслушал, посопел и подвёл итог по-миноносному:

— «Считающие», стало быть. Поздравляю, Андрей Николаевич: вы теперь должность. Не чин, не фамилия — должность при командующем, без жалованья и без бумаги. Самая опасная из всех, какие я знаю. — Он покосился на меня. — Потому что с фамилии спрос по уставу, а с должности — по результату. Промахнётесь разок в своих расчётах — и вспомнят всё, и сеть, и «Стерегущего», только уже с другим знаком. Так что уж не промахивайтесь, сделайте милость. Нам с вами ещё воевать.

— Постараюсь, Владимир Семёныч.

— Уж постарайтесь. — Он помолчал и добавил совсем другим тоном, тихо: — А старик-то каков, а? Четыре дня — и эскадру не узнать. Вот что значит — хозяин пришёл. Дай ему бог.

Дай ему бог. Я промолчал, как молчал всегда, когда при мне желали здоровья человеку, у которого в моих книгах стояла дата. Тридцать три дня. Считающий — считай.

* * *

Двадцать седьмого эскадра вышла в море — вся, в одну полную воду, и я смотрел на этот выход со «Сторожевого», стоя в охранении у прохода.

Накануне по отряду читали приказ о выходе, и в приказе значилось наше место, и Дитерихс, услышав, шёпотом спросил у меня: «А правда, что командующий сам поведёт?» Правда, мичман. Этот — сам. Этот всю жизнь сам: и в Арктику сам, и на «Ермаке» сам, и здесь будет сам, каждый выход, до последнего. Последнее слово я, по обыкновению, проглотил.

В январе линию проталкивали в две воды, с руганью и буксирами. Сегодня — час сорок от первого до последнего, броненосец за броненосцем, без единой заминки: Макаров три дня гонял корабли через