Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

Потерей было время. Его и так не хватало — между ночными охранениями, дневными выходами и моей минной тетрадью я спал по четыре часа, — и тут пришла бумага, съевшая трое суток.

Из штаба наместника — не из штаба флота, это важно, — пришёл запрос «об основаниях усиленного расхода самодвижущихся мин и угля по 2-му отряду миноносцев за февраль месяц». Бумага была составлена ювелирно: ни одного обвинения, одни вопросы, и каждый вопрос ставил под сомнение либо брандерную ночь, либо «Стерегущего», либо учебные стрельбы Дитерихса. Подпись была не ставровская — подписал какой-то делопроизводитель, — но почерк постановки вопросов я узнал бы из тысячи: страховка на обе стороны, аккуратные крючки на будущее. Особенно хорош был вопрос о «целесообразности израсходования двух самодвижущихся мин по коммерческим пароходам, не оказывавшим сопротивления»: брандер с камнем, прущий на твой фарватер, в этой оптике превращался в безобидного коммерсанта, а Дитерихс — в расточителя.

Огарёв, прочтя, пошёл пятнами и продиктовал было ответ, от которого запрос загорелся бы прямо в папке. Я уговорил его на другой ответ — скучный, как сурик: расход мин — по фактам боёв, подтверждённым донесениями и трофеями (одна штука, поднята из сети, предъявляется по первому требованию); расход угля — по милям, мили — по приказам, приказы прилагаются. Ни одного прилагательного. К ответу мы приложили — моя идея, и я ею горжусь — справку о расходе угля японскими миноносцами на те же операции, по моим прикидкам: выходило, что противник тратит на нас втрое больше, чем мы на него. Бумажной войне, как и минной, лучше всего отвечать из неожиданного сектора.

Ответ ушёл. Через неделю Векшин — наша почта работала исправно — переслал мне с оказией листок без подписи: «Ваша угольная справка ходит по штабу наместника как анекдот. Смеются — значит, читают. Запрос велено считать исчерпанным. Поздравляю с первой бумажной викторией. В.»

К листку была приписка о деле: «По вашей просьбе. Береговые посты за неделю: огни в море против Золотой горы — четырежды, всё между двумя и четырьмя ночи. Времена прилагаю. Стопорений с берега не видно — далеко. Но часы ваши и мои сходятся. В.» Я сличил его времена со своей тетрадью. Сошлись все четыре. Сеть тянула с двух сторон, с моря и с берега, и в ячеях её уже трепыхалась геометрия.

Виктория. Я смотрел на это слово и понимал, что обольщаться нельзя: Ставров не проигрывал, Ставров снимал пробу. Запрос был промером глубин. Как быстро отвечаем, каким тоном, кто прикрывает. Я отвечал быстро, скучно и с прикрытием, и где-то в его папках легла об этом аккуратная запись. Мы оба готовились к одной и той же дате, только он не знал, к какой именно.

В госпиталь на той неделе я съездил, как обещал, — с папиросами и шашками. Шашек раздобыл четыре доски, через Михеева, у которого по части раздобыть обнаружился талант квартирмейстера. Вера Алексеевна приняла груз с инспекторской придирчивостью, папиросы пересчитала, шашки одобрила кивком, и на этом служебная часть кончилась, а другой между нами заведено не было — и всё-таки на лестнице она вдруг спросила, без перехода, по своей манере:

— Скажите, Андрей Николаевич… на ваших миноносцах ведь не бывает не страшно? Мне для дела: раненые ваши то бредят боем, то рвутся обратно, и я не понимаю, которое из двух лечить.

Я подумал. Вопрос заслуживал точного ответа, и я поискал его честно.

— Не бывает, Вера Алексеевна. Но страх на ходу занят делом, а в госпитале он без работы. Лечите безработный страх — рабочий сам пройдёт.

Она посмотрела на меня впервые за два знакомства не как на поставщика табака. Запоминающе. И ушла, не попрощавшись, по своему обыкновению, — а я ехал на катере и ловил себя на том, что подбираю слова для следующего разговора, которого никто не назначал.

* * *

Галсы я увидел в ночь на восемнадцатое — первым, раньше всех на этом театре, потому что один на всём театре знал, что искать.

Искать я начал ещё с десятого числа — без шума, своей вахтой. Завёл вторую тетрадь фона, морскую: каждую ночную тень у рейда — на карандаш, с пеленгом и временем; каждое «миноносцы противника маневрировали без видимой цели» из отрядных донесений — в выписку. Жилина натаскал отдельно: докладывай не «ходят», а как ходят. Прямо? С разворотами? Со стопорением? Сигнальщик сперва мучился — глазу непривычно членить «возню» на геометрию, — потом втянулся и заболел этой охотой азартнее меня самого.

Неделю тетрадь собирала пустую породу: дозоры, демонстрации, обычное ночное толкание. Я не торопил. В моих книгах о подготовке той постановки не было ни строчки — только сама банка и недоумение задним числом, как же проглядели; стало быть, подготовку никто тогда не увидел или увидел и не понял. Понять её можно было единственным способом: знать заранее, что она будет, и просеивать ночь за ночью, как старатель, до первого блеска.

Мы стояли ночным охранением мористее входа. Ночь была сырая, беззвёздная; японская «миноносная возня» — мелкие тени, болтающиеся на дистанции, — шла своим обычным с начала месяца порядком, и сигнальщики на неё уже почти не реагировали: привыкли. На то и был расчёт — их расчёт. Приучить. Месяц выгуливать у нас перед носом безобидные тени, чтобы в нужную ночь среди них прошла одна небезобидная — и никто не повёл бы биноклем.

Но я-то ждал не теней. Я ждал геометрии. Тень может быть какой угодно, у геометрии выбора нет: чтобы положить банку точно, нужно сперва точно промерить, а точный промер оставляет в ночи след аккуратнее почерка. Параллельные галсы. Равные скорости. Стопорения по точкам.

И в четвёртом часу она проступила. Две тени, ходившие до того бессистемно, легли на параллельные курсы — длинные, со стопорением в одних и тех же точках. Раз прошли. Развернулись. Прошли снова, со сдвигом. Я стоял с секундомером и пеленгатором и чувствовал, как у меня холодеет хребет: они мерили. Не маневрировали — мерили: ходы, створы, глубины, время. Снимали лекала с того самого квадрата, где эскадра разворачивалась на каждом выходе.

— Жилин. Видишь их?

— Вижу, вашбродь. — Пауза. — Чудно ходят. Как пашут.

Как пашут. Сигнальщик с двумя классами церковноприходской сказал это точнее всех адмиралтейских аналитиков обеих моих эпох. Пахали — гоны, борозда к борозде, под будущий посев. Я записал его слово в тетрадь рядом с пеленгами: в докладе пригодится и