Порт-Артур. Лейтенант - Левиафан Кейн

Макаров молчал долго. Ходил вдоль карты. Останавливался. Я смотрел на его руки: пальцы стояли.

— Знаете, что мне в этом не нравится, Маринин? — сказал он наконец. — Всё нравится, а одно — нет. Вы строите оборону от одной-единственной ночи. Заграждение можно ставить десятью способами: дальше, ближе, на других створах. Вы же упёрлись в этот квадрат, как будто вам его показали. — Он повернулся. Прищур его был — как прицел. — Почему этот?

В каюте стало очень тихо. Огарёв рядом со мной, кажется, не дышал.

— Потому что я ставил бы здесь, — сказал я. — И потому что они уже промерили здесь. Остальные девять способов хуже: дальше — эскадра успевает увидеть и обойти, ближе — банку рвут наши батареи и катера. Этот квадрат — единственный, где мы разворачиваемся вслепую, по привычке, всем строем. Воевать против привычки — самое дешёвое из всех воеваний, ваше превосходительство. Я бы воевал так. Они — тоже.

Секунду мне казалось, что прищур дожмёт меня до дна. Потом Макаров коротко выдохнул носом — у него это заменяло очень многое — и повернулся к флаг-офицеру:

— Пишите. Первое: район разворота эскадры объявить запретным для плавания своих судов в тёмное время. Второе: тральным катерам — проход и разворотный круг тралить перед каждым выходом эскадры, порядок двухсменный, по расчёту лейтенанта Маринина — расчёт приложить. Третье: второму отряду миноносцев — ночное дежурство парой в виду запретного района; судно, застопорившее машины в районе, атаковать без опроса. — Он обернулся ко мне. — Довольны?

— Так точно.

— Напрасно. — Макаров уже смотрел в карту, дальше, на норд-ост, где за обрезом листа лежали Эллиоты. — Если вы правы — мы разменяли час моего времени на броненосец. Если неправы — я неделю гонял людей и жёг уголь из-за лейтенантской тетрадки, и мне это припомнят. Здесь умеют помнить такое. Ступайте. И тетрадку оставьте — почитаю на ночь.

Мы вышли. В катере Огарёв долго молчал, потом сказал:

— Двадцать лет служу. Первый раз вижу, чтоб командующий флотом разменивал свой авторитет на лейтенантскую тетрадь, не моргнув. — Он покачал головой. — Теперь, Андрей Николаевич, уж вы не ошибитесь. Очень вас прошу.

— Я не ошибаюсь в одном, Владимир Семёныч: банка будет. Ошибиться могу в ночи — на сутки, на двое. Потому и порядок строится не на дату, а навсегда: тралить каждый выход, сторожить каждую ночь. Дата — мой страх. Порядок — наша страховка от моего страха.

— Складно. — Огарёв помолчал. — А страх-то ваш — он на какое число, если не секрет?

Я посмотрел на чёрную воду за бортом катера. Секрета больше не было — была дисциплина формулировок, последняя моя крепость.

— На ближайшую неделю, командир. Самую длинную неделю этой весны.

* * *

Неделя исполнения вышла такой, что я почти не спал — и почти был счастлив.

Счастье моё было особого, инженерного сорта. Четыре месяца я толкал в эту машину идеи по одной, с боем за каждую. Теперь машина впервые работала со мной в одну сторону: макаровская подпись действовала, как пар в расхоложенных котлах, и я едва успевал подкидывать.

Тральное дело на эскадре рождалось у меня на глазах и отчасти у меня на руках. Катера — портовые, с кораблей, какие нашлись — сводили в пары, вооружали самодельными тралами из стального троса с грузилами и поплавками-вешками; расчёт двухсменного порядка, мой, переписанный штабным писарем, висел теперь в порту на стенке, как расписание поездов. Первые дни выходило криво: тралы цеплялись за грунт, катера путали створы, на эскадре ворчали — «лишний час болтанки из-за штабных выдумок». Я ходил на катерах сам — все первые выходы, по две смены подряд, без всякого на то предписания. Учил кондукторов держать интервал, размечал створы, ругался с портовым начальством из-за угля для катеров, мёрзлого, сырого, который никак не хотели отпускать на «штабную выдумку». К третьему дню катерные команды звали меня «наш лейтенант» — звание, которого не присваивает ни один приказ.

Потом, двадцать четвёртого, у самого разворотного круга трал поднял первую находку — старую, сорванную с якоря китайскую мину бог весть какого года, ржавую и дохлую, — и ворчание умерло в один день. Дохлая мина оказалась лучшим агитатором кампании. Её возили на барже вдоль линии, как мощи, и каждый комендор эскадры лично убедился, что на дне у разворота живёт смерть, а у смерти бывает плохое настроение.

Запретный квадрат заработал с двадцать второго. Ночное дежурство парой несли мы и «Расторопный» через ночь с «Властным» и «Бесстрашным», и в первую же свою ночь я понял, что придумал себе наказание: стоять в виду квадрата и ждать было хуже любого боя. Море лежало пустое. Японская «возня» шла своим чередом — мористее, у самой кромки видимости, тени толклись и расходились, — и каждая тень, бравшая курс на квадрат, поднимала мне пульс до боевого, и каждая, не дойдя, отворачивала.

Команда тем временем выучила новую службу по-своему. Жилин называл квадрат «огородом» — «никого в огород не пущать», — и название прижилось за сутки, как прижились когда-то «кошки» Лобова. Дитерихс держал аппараты в готовности с таким рвением, словно от смазки курков зависел исход кампании, — а он, может, и зависел. Михеев носил мне на мостик чай по часам и однажды, в четвёртом часу, спросил шёпотом: «Вашбродь, а чего мы сторожим-то? Огород пустой-с». Я ответил честно: «Урожай, Михеев. Чужой урожай». Он ушёл думать и, по-моему, понял.

Они ждали. Я знал, чего: большого выхода, объявленного нашей регулярностью. И знал, что долго ждать им нельзя: луна, вода и их собственное расписание загоняли постановку в те же числа, что и моя память — ночь на тридцать первое, плюс-минус сутки. Все дороги моей зимы сходились в одну точку диаметром в милю и глубиной в десять саженей.

В одну из дежурных ночей, в самый глухой час, Огарёв поднялся ко мне на мостик с двумя кружками и долго стоял молча, глядя на пустой огород.

— Я вот что думаю, Андрей Николаевич, — сказал он наконец. — Ежели они придут и мы их утопим — про эту ночь напишут в реляциях три строки. «Дежурным миноносцем потоплен неприятельский заградитель». И никто никогда не узнает, чего эти три строки стоили: ни вашей тетради, ни галсов, ни огорода, ни месяца этой собачьей караульной службы. Обидно вам?

Я подумал. Честно подумал, прислушиваясь к себе.

— Нет, Владимир Семёныч. Самые лучшие