Диктатор 2 - Руслан Ряфатевич Агишев

— Я этого так не оставлю, — негромко проговорил мужчина, подойдя к двери. — Я буду жаловаться в министерство торговли, в поссовет пойду, чтобы там во всем разобрались.

— Пiшов отсель, пiшов, — хмыкнула Наталка, махнув в его сторону рукой. Жест был интернациональный, всем понятный без всякого перевода. — Москаль.

Посетитель сгорбился у двери, не зная что и ответить на оскорбление. В этот момент дверь резко распахнулась и на пороге появилась внушительная фигура в армейской шинели с майорскими погонами. Военный вошел, громко захлопнув за собой дверь, быстро огляделся, словно по-военному, прикидываю диспозицию для боя. Затем повернулся к мужчине, что так и стоял, словно оплеванный.

— Георгий Михайлович, вот вы где! — майор подмигнул. — А товарищ полковник уже обыскался вас. Три раза у меня уже спросил, а где, мол, наш следователь, куда он потерялся. Вы, оказывается, в магазине прохлаждаетесь. Уж не за коньячком ли зашли? Здесь есть такой коньячок… — тут он, наконец, увидел на лице следователя что-то такое, отчего в миг с него вся веселость слетела. — Что это с вашим лицом? Что произошло? Рассказывайте.

Тот развел руками, словно не понимал, чего тут рассказывать. После, набрав в грудь воздуха, начал:

— Да вот, товарищ майор, зашел в магазин, хотел пряников к чаю купить, а тут такое…

Мужчина говорил с паузами, явно возмущенный. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы видеть, насколько он обижен произошедшим.

— Понимаете, а они мне нагло в лицо смеются. Говорят, русского языка не понимают. Я же не грубил, я просто пряников попросил завесить, а они так со мной. Знаете, как в чужую страну приехал. Зачем они так? Это же не нормально.

— Эх, интеллигенция, — покачал головой майор, а после, скорчив злую гримасу, развернулся к прилавку. — Вы дуры, совсем страх потеряли? Бандеревщину здесь развели? — со зловещим присвистом спросил он, заставляя продавщицу вжаться в стену. Ее товарка, и вовсе, охнув, рухнула на стул у окна. — Русский язык, значит, забыли, так? Мало вас, сук, Сталин к стенке ставил! Вон сколько гнид осталось…

Мертвенная бледность заливала лицо продавщицы, а в глазах плескался такой ужас, что физически чувствовалось. Ее товарка поскуливать начала, а из под стула под ней начала вонючая струйка течь. Испугалась так, что обмочилась.

— Сейчас выкину вас на улицу, а эту конуру со всем товаром сожгу, чтобы память возвратилась! — рявкнул майор, со всей дури стукнул кулаком по прилавку. — Потом поедите вы у меня обе в солнечный Магадан лес валить или золотишко добывать!

— Нет! Не нужно, товарищ военный! Не нужно жечь! — вдруг взвизгнула Наталка, заговорив на чистейшем русском языке. — Все я знаю! Знаю! Все я понимаю! Это вон Марковна, стерва, с пути сбила! Дура!

А та заикаться начала. Все пыталась что-то сказать, но и слова не могла вытолкнуть из горла. Только глаза пучила, и руками махала перед собой, словно чертей отгоняла.

— Она все, сучка! — визжала продавщица. — Все мне талдычала, чтобы ничего москалям не продавала! Говорила, что тогда может своим не хватить! Стерва! Чуть под монастырь не подвела! А я все понимаю, товарищ военный!

Майор молча буравил ее злым взглядом. После повернулся к мужчине, что так и стоял у двери, и сказал:

— Значит, все правильно там в газете написали про эту бандеровскую мразь. Я ведь поначалу не сильно поверил, а тут своими глазами, получается, все увидел. Все сгнило, выходит! Все смердит! Если уже в каком-то сраном магазине такое, то что тогда наверху, в Киеве, творится? Как же так происходит? Вместе же столько лет живем, хлеб и соль жуем. Вместе с немцем воевали, вместе против американцев стояли. Откуда это говно полезло? Ведь оно внутри было, зрело, а теперь наружу полезло! Почему?

Он широко огляделся по сторонам, словно где-то здесь в магазине был ответ на этот сложный философский вопрос.

— Я ведь видел уже такое… В Риге видел, — его глаза затуманились, вспоминал, значит. — То же зашел в магазин, а мне говорят, что русский язык не понимают. Но я-то знал, что они прекрасно все понимают и говорят на русском лучше меня. А сейчас эта морда стоит и ухмыляется мне прямо в лицо: мол, ничего ты мне не сделаешь. И тогда меня такая злость взяла, что сорвался…

* * *

Киев, ул. Михаила Грушевского

Здание Верховного Совета Украинской ССР

В огромном зале, где проводились депутатские сессии и всегда было по-деловому шумно, сейчас царила тишина. Это была не мертвая тишина, какая бывает в глубоких темных пещерах или бездонных ущельях, а та тишина, что «живет» в брошенных и всеми забытых ветхих домах. Настороженная, боязливая, то и дело нарушаемая странными звуками — непонятными шорохами, хрустом старых половиц, скрипом разбитых оконных рам.

Почти шесть сотен депутатов, собранных на внеочередное чрезвычайное заседание, вели себя особенно тихо. Не было привычных разговоров, громких споров, несогласных выкриков или даже смеха. Большая часть мужчин и женщин в костюмах и строгих платьях сидели на своих местах и еле слышно переговаривались. Некоторые, вообще, сидели отдельно от всех и ни на кого не смотрели, словно прокаженные. Единицы, не в силах сдерживать волнение, выхаживали вдоль рядом и с беспокойством поглядывали в сторону центрального входа.

В президиуме на месте председателя Верховного Совета сидел первый заместитель председателя Иван Плющ, по совместительству секретарь Киевского обкома Коммунистической партии Украины. Бледный, то и дело поправлявший узел галстука и вытиравший пот со лба. Едва ли не каждую минуту бросал быстрый взгляд в сторону своего партийного руководителя Станислава Гуренко, возглавлявшего в Верховном Совета фракцию коммунистов. Тот выглядел еще более потерянным, если не жалким.

Депутаты фракции «Народное движение Украины за перестройку» или Руха, как его называли коротко, считавшееся радикально настроенным, держались вместе. «Кучковались» сразу на трех рядах, и что-то ожесточенно обсуждали, при этом яростно размахивая руками. Выделялись два убежденных националиста, сторонника независимой Украины, Лукьяненко и Черновол. Они стоял в самой середке своих сторонников и держались так, они первые христиане в окружении язычников-римлян и диких зверей.

Странным было и то, что вокруг было очень много газет. Казалось, их кто-то специально раскидывал — между рядами, раскладывал по сидениям, раздавала депутатам, бросал на пол. Если присмотреться, то на первых полосах