Град Петра - Илья Городчиков

Иван Сергеевич прищурился. Писарь за его спиной перестал писать на долю секунды, затем быстро наверстал пропущенное. Последнюю фразу мне наверняка предстояло увидеть в отдельной бумаге.

Ломоносов глядел на меня долго. Веселье исчезло, оставив усталость человека, который слишком часто спорил с канцеляриями и хорошо знал цену каждому прошению.

— Доля правды в ваших словах есть, — произнёс он. — Иногда даже большая доля. Однако всякий глупец, отравивший больного, тоже объявит, что правила мешали ему двигать науку. Отличить полезную смелость от самонадеянности приходится до похорон.

— Тогда отличайте быстрее.

Кто-то шумно втянул воздух. Иван Сергеевич прикрыл глаза, будто заранее видел новую стопку бумаг. Ломоносов несколько мгновений смотрел на меня, потом рассмеялся. Смех у него оказался низким и коротким.

— Этого человека я желаю расспросить без хора, — сказал он чиновнику. — Освободите его и велите отдать одежду. Петербург нынче холоден.

Иван Сергеевич напомнил, что я доставлен по распоряжению и до завершения разбирательства нахожусь под охраной. Ломоносов спросил, кто именно должен завершить научную часть разбирательства. Ответить чиновник мог лишь одним способом.

Скамьи загудели. Один профессор заявил, что частная беседа исключит коллегию из решения, второй потребовал оставить аппарат под печатью, третий отказался давать опытам одобрение. Ломоносов слушал их с видом человека, который решает, кого поставить в угол первым.

— Аппарат оставьте, — распорядился он. — Склянку запечатайте. Записи тоже останутся здесь, копию выдайте господину Сверидову. От ваших решений я его не освобождаю. От солдат освобождаю до тех пор, пока мы не закончим разговор.

Старший конвоя вернул мне кафтан, ремень, кошелёк и нож. После нескольких часов под штыками даже собственный ремень казался доказательством свободы. Служитель накрыл аппарат полотном. Возвращаться за ним придётся — с разрешением либо с ломом и парой людей Железова.

Ломоносов надел перчатки, поправил парик и двинулся к выходу. Мне оставалось последовать за ним. Во дворе ветер сразу полез под полы кафтана. С Невы тянуло холодом, мелкий снег шёл почти горизонтально. Возле ворот ждала крытая карета Ломоносова, однако он прошёл мимо неё. Мы вышли на улицу, где колёса экипажей продавили в снегу глубокие серые колеи.

Михаил Васильевич шагал быстро. Плечи он держал чуть наклонёнными вперёд, словно привычно шёл против ветра. Двое прохожих узнали его и поклонились. Он ответил одному, второго даже не заметил.

Первые минуты Ломоносов говорил о погоде, позднем льде на Неве, широких полозьях для саней и плохо обожжённом кирпиче новых домов. Я отвечал осторожно, ожидая вопроса об эфире, Праге или Доне. Вопроса не появлялось.

Сначала я решил, что он проверяет мою осведомлённость. Потом заподозрил, что Ломоносов просто думает вслух и любой предмет вокруг превращается для него в задачу. Для универсального человека город был огромной плохо устроенной лабораторией.

Возле набережной ветер усилился. Я придержал шляпу и прервал объяснение о трещинах в граните.

— Михаил Васильевич, вы вытащили меня оттуда ради разговора. Давайте перейдём к сути, пока я ещё чувствую лицо.

Он остановился и посмотрел на меня с тем же быстрым вниманием, с каким изучал замазку на колбе.

— К сути вы всегда торопитесь. Оттого и попали под караул.

Ломоносов свернул к стене дома, где ветер бил слабее. Под карнизом лежала узкая полоса чистого снега. Мы пошли по ней, мешая друг другу плечами.

— Кто вы такой, мне почти безразлично, — сказал он. — Пражская история дурно сочинена.

Я спросил, чем ему не понравилась Прага. Оказалось, всем. Я говорил по-русски лучше многих писарей, ругал канцелярии с опытом зависевшего от них человека, знал военные нужды и не знал, кому принято кланяться. В руках была работа хирурга, в голове сведения химика, в манерах временами появлялся лекарский ученик. Вдобавок я называл людей титулами, которых у них ещё нет. Прага эти проблемы только усугубляла.

Холод вдруг перестал занимать внимание. Об оговорке с Орловым знал чиновник. Теперь знал Ломоносов. Сколько ещё людей прочитали ту же строку, оставалось гадать.

Объяснений у него было несколько, каждое хуже предыдущего, и ни одно нельзя доказать. Потому тратить время на выбор Ломоносов не собирался. Человек, который рассуждал о пути северными морями в Индию, умел откладывать невозможную задачу до появления новых сведений.

— Тогда зачем помогли?

— Вы интересны. Академия полна людей с правильными бумагами, способных годами объяснять, почему опыт нельзя начинать. Вам же в резвости поступков не занимать.

Ломоносов остановился возле ворот, пропустил сани и продолжил тише:

— Профессура сердита из-за опасности и обиды. Вы сыграли без неё и получили результат. Теперь придётся признать важное дело пражского лекаря либо доказать, что дела не было. Склоняюсь, что многие захотят примкнуть ко второму решению.

Его самого больше занимало, что ещё я прячу. Прямота прозвучала почти дружелюбно. Я вспомнил три блюдца с кристаллами, оставленные на столе. Ломоносов не спросил о них в аудитории ни разу. Значит, заметил и отложил до подходящего момента.

Аппарат он считал грубым и понятным, способ применения — гораздо более ценным. Сонное вещество из опия тоже не укрылось от его глаз. В бумагах оставались турникет, трубка для дыхания, очищение ран и ещё десяток вещей. Каждый раз я знал направление, хотя дорогу вспоминал по частям. По словам Ломоносова, так бывает с человеком, который учился плохо или слишком давно.

Я промолчал. Снег оседал на его плечах и красном камзоле, таял возле воротника. Михаил Васильевич не стряхивал его.

— Я могу