Град Петра - Илья Городчиков

Разговаривал он ясно, без пьяной рыхлости и попытки вызвать жалость. Такой пациент нравился мне заранее, хотя обещать что-либо было рано.

— Я лекарь. Для начала предлагаю осмотр.

— Лекарь на улице без саквояжа?

— Саквояж утром арестовали вместе с хозяином. Хозяина уже отпустили, судьба инструмента пока под вопросом.

Угол его рта дрогнул. Боль тут же вернула лицу прежнее выражение. Мужчина закрыл глаза и сильнее сжал правое предплечье. Я сел рядом, оставив между нами пол-локтя.

— Где болит?

— В ладони.

Я посмотрел на пустой короткий рукав. Он заметил мой взгляд и откинул кожаный чехол. Кисти не было. Культя заканчивалась чуть выше лучезапястного сустава неровной светлой полосой. Рана зажила давно: сухая кожа обычного цвета, никакой припухлости, трещин или свежих потёртостей. Через середину рубца тянулось небольшое втяжение. Хирург сделал столько, сколько умел и позволили обстоятельства.

— Могу коснуться?

Мужчина кивнул, предупредив, что выше рубца чувствительность сохранена. Я согрел пальцы дыханием и осторожно ощупал культю. Кожа оставалась холодной после улицы, воспаления не было. Надавливание на рубец вызывало неприятное покалывание, но та боль, которая согнула пациента на скамье, от прикосновения почти не менялась.

— Теперь больнее?

— Так же. Большой палец тянет к мизинцу, остальные свело. Ногти входят в ладонь, будто я сжал кулак и не могу разжать. Пальцев нет четвёртый год, а ногти, проклятые, растут исправно.

Диагноз был понятный. Нервы, которые прежде приносили сведения от кисти, никуда не исчезли. Мозг продолжал ждать от них сигналы и хранил карту отсутствующей руки, что и приносила фантомные раны. И чем дальше развивалось оружейное искусство, чем больше становилось ранений от осколков, тем больше становилось ветеранов, испытывающих такую фантомную боль. Но вот как её лечить — даже моё время не объясняло.

— Когда лишились кисти?

— Под Гросс-Егерсдорфом. Прусское ядро забрало ладонь. Я ещё удержался в седле, хотя толку от этого оказалось мало. Кавалерист без правой руки годится разве что рассказывать, как следует воевать другим.

Он представился Петром Алексеевичем Вельяминовым, отставным ротмистром. После ранения Вельяминов выжил, получил отставку и с тех пор объехал врачей Петербурга, Москвы и Риги.

Лечили его старательно. Пускали кровь, ставили пиявок на плечо, натирали культю камфорой и скипидаром, давали опий, велели купаться в холодной воде и держать руку над горячими углями. Один немецкий доктор нашёл болезнь в селезёнке, другой посоветовал жениться. Последнего Вельяминов запомнил особенно хорошо, поскольку был женат уже двенадцать лет.

— Опий помогает? — спросил я.

— Заснуть помогает. Потом просыпаюсь с тем же кулаком. Иногда боль отпускает на неделю, иногда возвращается трижды за день. Нынче прихватило в санях. Я велел остановиться, потому что дома дети. Не люблю, когда они видят меня таким.

С хирургической точки зрения делать здесь было нечего. Культя сформирована терпимо, кожа цела, признаки невромы при грубой проверке отсутствовали. Можно было повторить опий, предложить тепло, массаж, новую мазь и присоединиться к длинной очереди людей, которые уже брали с него деньги.

Вместо этого я смотрел на его левую кисть. Пальцы сжимали трость. В отполированном набалдашнике расплывалось кривое отражение руки. И тут идея пришла совершенно неожиданно. Зеркальный ящик. Отражение здоровой руки обманывало мозг, позволяя увидеть отсутствующую конечность и разжать её.

— Пётр Алексеевич, я не могу обещать, что вылечу вас. Причины вашей боли лежат выше рубца, а возможно, и выше плеча.

— Голову мне уже лечили, — сухо сообщил он. — Бритый затылок и три нарыва ничем не помогли.

— Я говорю о том, как тело помнит руку. У меня есть одна мысль. Она покажется вам глупой, зато не требует крови, огня и лекарств.

Вельяминов открыл глаза. Приступ понемногу слабел, хотя пальцы левой руки всё ещё белели на трости. Я назвал адрес Лебедева и попросил приехать завтра утром до общего приёма. Если опыт не поможет, он потеряет час и получит право добавить меня к списку столичных дураков.

— Плату берёте вперёд? — поинтересовался ротмистр.

— После. И лишь за пользу.

— Молодой человек, такие слова разорят вас быстрее любой ошибки.

— Поэтому Андрей Павлович не доверяет мне вести счёт.

Он повторил адрес слуге и позволил помочь себе подняться. Когда Вельяминов взялся за дверцу саней, новый спазм прошёл по отсутствующей кисти. Лицо его побелело, однако ни звука он не издал.

Я дождался, пока сани скроются за поворотом, и продолжил путь. В кармане по-прежнему лежал адрес Ломоносова. За последний час у меня появился ещё один опыт, который стоило бы ему показать лишь после того, как он сработает.

Лебедев встретил меня в передней. За время моего отсутствия он успел представить по очереди тюрьму, пытку, ссылку и тайное убийство, причём последнее почему-то казалось ему самым вероятным. Увидев меня целым, Андрей Павлович сначала обнял меня, затем оттолкнул и потребовал объяснений.

Я рассказал о заседании, Ломоносове и оставленном под печатью аппарате. Про предложение лаборатории умолчал до тех пор, пока мы не закрыли дверь кабинета. Лебедев выслушал, сел в кресло и несколько мгновений молча смотрел на меня.

— Вас утром увезли солдаты, — наконец произнёс он. — К вечеру вы возвращаетесь знакомым Михаила Васильевича. Я начинаю бояться оставлять вас одного.

— Правильное нежелание. Завтра будет ещё один пациент.

Доктор