Град Петра - Илья Городчиков

Я зажал ему нос и выдохнул воздух в рот через чистый край полотна. Грудь поднялась. После второго выдоха из глотки снова донёсся влажный звук. Пришлось повернуть парня на бок, очистить рот и начать заново.

Толпа за спиной притихла. В восемнадцатом веке возвращать дыхание рот в рот считали то ли неприличием, то ли бессмысленной забавой. У меня не было времени объяснять, что приличия плохо заменяют кислород.

После нескольких вдохов пульс исчез. Я проверил шею ещё раз, приложил ухо к груди и начал давить ладонями на нижнюю часть грудины. Доска под телом скрипела, Сысоев сбивался со счёта, купец молился уже вслух. Тридцать нажатий, два вдоха. Потом снова.

На втором круге под пальцами мелькнул слабый толчок. На третьем помощник вздрогнул всем телом, закашлялся и выбросил на полотенце остатки рвоты. Я сразу повернул его набок. Кашель вышел тихим, мучительным, зато стал первым звуком, который действительно принадлежал живому человеку.

— Тише, парень. Дыши, — сказал я, удерживая его голову. — Больше от тебя пока ничего не требуется.

Я велел отнести его вниз, уложить на бок возле открытого окна и одного не оставлять ни в коем случае. На вопрос же о том, что делать с самим посетителем, я просто покачал головой, но наверх поднялся, пусть и по цвету лица можно было понять, что порог смерти он перейти успел.

Мужчине на столе было около двадцати пяти. Хороший камзол расстегнули, кружевное жабо лежало на стуле, светлые чулки оставались чистыми. Кожаные ремни удерживали запястья и бёдра. Судя по царапинам на коже, перед смертью он всё же пытался вырваться.

Тело уже остывало. Пульса не было, зрачки не реагировали на свет из окна. На нижней стороне шеи и возле ушей проступили тёмные пятна. Реанимация здесь лишь сломала бы рёбра покойнику.

Во рту зияла лунка на месте верхнего коренного зуба. Крови вытекло мало: несколько пятен на салфетке и тонкая дорожка на щеке. Зато глубже, возле глотки, лежала густая смесь крови и рвоты. Веки были припухшими, губы посинели.

— Зубом убили? — спросил Сысоев. Он стоял у окна и старался дышать только наружным воздухом.

— Щипцы сделали свою работу. Убило всё остальное. Он уснул слишком глубоко, его вырвало, а следить за дыханием оказалось некому.

— Помощник был рядом. Значит, он и должен был следить за господином.

— Ага, но и сам он от смеси пострадал.

Я развязал один ремень и осмотрел руку покойного. Ногти посинели, на пальцах не было крови. Под столом стоял таз, почти пустой. Возле него валялись щипцы с целым зубом между губками. Работа, ради которой всё затевалось, заняла бы у опытного цирюльника меньше минуты. Для смерти времени понадобилось больше.

На табурете у изголовья стояла машина. Кто-то попытался повторить мой аппарат по чужому описанию и тем материалам, которые нашлись поблизости. Медный сосуд соединили кожаным рукавом с жестяной маской. Внутрь набили губку, пропитанную жидкостью. Воздух должен был проходить через сосуд при каждом вдохе, однако отдельного отверстия для свежего воздуха не имелось. Человек снова и снова вдыхал содержимое мешка вместе с эфиром и собственным выдохом.

К крышке привязали карточку. Чернила расплылись от попавшей жидкости, но слова читались ясно: «Машина для безболезненного врачевания, устроенная по способу доктора Сверидова».

Я сорвал карточку и спрятал в карман прежде, чем Сысоев повернулся. Поступок был малодушным, зато имя на вещественном доказательстве могло превратить вызванного лекаря в соучастника быстрее, чем я успел бы произнести слово «подделка». Сначала требовалось понять, откуда они узнали достаточно для сборки машины.

Сам аппарат скрыть всё равно было невозможно. Сысоев подошёл ближе, рассмотрел маску и спросил, похожа ли она на изъятое у меня устройство. Я ответил, что сходство есть лишь в замысле. Телега тоже похожа на карету, если смотреть со стороны лошади.

— Значит, цирюльник сам придумал? — Капрал прищурился. — Удобно получается.

— Если бы он придумал сам, оставил бы отверстие для воздуха. Здесь собрали пересказ, пропустив каждое место, где следовало думать.

Возле машины стояли три склянки. Две были пусты, третья оставалась закупоренной наполовину. Я смочил жидкостью край полотна и сразу почувствовал жжение на пальцах. Эфир испарился быстро, оставив влажный след и едва заметную маслянистую кайму. Чистый препарат так себя вести не должен.

Запах тоже выдавал примеси. Сквозь знакомую сладость пробивалась кислота, рядом ощущалось что-то тяжёлое, почти сивушное. Перегонку торопили, жидкость плохо промыли и, скорее всего, не отделили воду. Павел Семёнов создал смесь, действие которой менялось от каждой ложки.

Я поставил склянку обратно и вытер пальцы мокрой тканью. Кожа покраснела. Даже короткого прикосновения хватило, чтобы понять: в дыхательные пути покойного вместе с эфиром отправили остатки кислоты.

— Это ваше лекарство? — спросил Сысоев.

Я качнул головой:

— Скорее похоже на моё.

Я согласился и попросил прежде найти все бумаги цирюльника. Если он действительно работал по чужим заметкам, там могли остаться имена следующих пациентов.

Мы начали с письменного стола. В верхнем ящике лежали счета за пиявок, порошки, крепкое вино и новые щипцы. Во втором нашлись письма от должников, два вырванных зуба в бумажных свёртках и кошелёк с серебром. Человек, собиравшийся бежать заранее, деньги бы забрал. Значит, Павел Семёнов понял, что натворил, только после смерти пациента.

Под стопкой старых объявлений обнаружилась тонкая тетрадь. Несколько страниц занимали описания больных, затем почерк менялся. Новый писец писал быстро, сокращал слова и оставлял широкие поля. Я узнал фразы раньше, чем понял источник.

«Доктор Фишер показал, что пары сладкого купоросного масла погружают больного в