Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

японцев от Ялу мы, вернее, армия, остановили. Зарылись в землю, перешли к позиционной обороне. Но затишье на фронте означало лишь начало новой битвы здесь, в палатках и землянках. Пошли не столько пулевые и осколочные, сколько иные, куда более коварные враги. Газовая гангрена, пузырящаяся, с тошнотворным гнилостным запахом. Траншейная стопа — опухшие, багрово-синие, потерявшие чувствительность ноги солдат, сутками стоявших в воде и грязи окопов. Эти болезни лечились крайне плохо. Ампутации шли одна за другой, но часто и они не спасали от сепсиса. Морфий уходил литрами, но он лишь глушил боль, не останавливая распад. Панацеум… хорошее название, как обычно, с реальностью мало что имеющее. Клостридии, вызывающие гангрену, пенициллин вообще не замечали. А приказ о запрете ушивания ран благополучно игнорировался почти повсеместно. Надо уже взять для поддержки армейское начальство и начать ездить по медсанбатам, применять меры физического воздействия. Другие способы на наших людей, похоже, не действуют никак.

* * *

Капитан Эдвард Мёрфи говорил, что если дела идут хорошо, значит, вы чего-то не замечаете. Я бы уточнил: не чего-то, а вообще ни хрена. Всё это мы уже проходили в Базеле, когда на пару с Микуличем работали в нашей больнице палачами-садистами. Заставляли докторов переписывать истории болезней и протоколы операций, медсестры по сто раз тренировались делать одно и то же действие, санитарки достигали высот в искусстве перестилания лежачих. Вдобавок внезапные проверки, мелкие экзамены, предельная строгость. Через полгода стало ясно: проще делать всё сразу правильно, чем надеяться на «прокатит». Ещё пару месяцев спустя выстроилась та самая знаменитая «Русская больница». Жесткая, требовательная, но лучшая. Именно в это время среди ординаторов родились страшилки про моего заместителя. Потом процесс уже надо было просто поддерживать. Зато те, кто остался, ни на что уже «Русскую больницу» не променяют. В том числе и потому, что в остальных местах платят меньше.

А здесь… я не расслабился. Просто мы всё время работали в цейтноте. Как у того же Мёрфи: стоишь, делаешь одно — внезапно выясняется, что срочнее было другое. Вот я и выпустил из внимания вопросы дисциплины. Решил где-то в глубине головы, что можно всем этим заняться потом, когда хоть что-то наладится. Но если всё пустить на самотек, то оно и начнёт движение от плохого к худшему.

Утро двадцатого мая началось с рутины — обхода. Первым делом — самые тяжелые, в реанимационной палатке, которую мы спешно оборудовали в бывшей конюшне, благо стены там были крепкие. Запах стоял плотный, как кисель — карболка, гной и ещё что-то сладко-тленное. Михеев, хмурый и невыспавшийся, уже был здесь, проверял назначения.

— Как ночь прошла, Александр Васильевич?

— Да как обычно, — буркнул он, не отрываясь от карты больного. — Двое ушли. Один с газовой гангреной, не успели… Второй — сепсис после ампутации. Кстати, помните поручика Волкова, которого вы оперировали… держится пока. Лихорадка ушла, давление стабильное. Помог панацеум.

Я кивнул, подошел к койке Волкова. Лицо его было скрыто повязками, но дыхание ровное. Жив. Уже хорошо. Проверил остальных. Состояние стабильно тяжелое. Обычная госпитальная жизнь на войне.

После конюшни свежий утренний воздух воспринимался как лекарство. Надо бы проветривать здесь почаще. Пошел в сторону перевязочной. Там как раз вновь прибывшему солдату сняли импровизированную повязку с кисти. Молодой, лет двадцать, белый как мел, зубы стиснуты, на лице грязные разводы от слёз. Руку держит как сокровище.

— Ваше сиятельство, производим обработку пулевого ранения левой кисти поступившего рядового Николаева из Третьего стрелкового! — доложил фельдшер Зубов.

— Занимайтесь, — кивнул я. — Хотя… покажите рану.

Солдат застонал, когда Зубов развернул раненую руку. Пулевое отверстие на ладонной поверхности кисти, выходное — на тыльной. Края раны звездообразные, вокруг отпечаток ствола. Классика.

— Как же тебя ранило? — спросил я солдата спокойно.

— При обстреле, ваше бла… простите, сиятельство. Неловко как-то вышло.

Я молча развернул его ладонь к свету. Там, у основания большого пальца, чернел ожог. Небольшой, но четкий. Такой остается, когда рука плотно обхватывает ствол в момент выстрела. Чтобы наверняка.

— Поверните кисть, — распорядился я.

Когда тряпки убрали, картина стала еще яснее. Выходное отверстие было значительно больше входного, кости раздроблены. Стрелял почти в упор, прижав ствол к тыльной стороне кисти и обхватив его пальцами другой руки. Или кто-то помог. Но след на ладони…

Я посмотрел раненому в глаза. Он отвел взгляд, губы задрожали.

— В госпитале врать не надо, солдат, — сказал я тихо, но твердо. — Здесь лечат, а не судят. Но и покрывать членовредительство я не стану. Знаешь, что такое штанцмарка? Вижу, слово непонятное. Так называется отпечаток ствола вокруг раны, когда стреляют в упор. Вот как у тебя, — показал я пальцем на ладонь.

Солдат молчал, потом плечи его затряслись, и он тихо заплакал, как ребенок, — беззвучно, горько, уткнувшись лицом в здоровую руку.

— Не могу больше… Ваше… сиятельство… Простите… Не могу… Каждый день обстрел, все ждешь и ждешь, когда снаряд в тебя угодит.

Я отвернулся. Жалко его? Да. Страшно ему было? Несомненно. Но жалость и страх не оправдывают предательства по отношению к товарищам, которые сейчас там, в грязных окопах, под пулями и снарядами.

— Зубов, обработайте рану, наложите повязку. Позже займемся. Но сначала… — я повернулся к санитару у двери. — Пошлите вестового за дежурным жандармом из штаба. Пусть разберутся.

Через час прибыли двое, с повязками, строгие и немногословные. Я коротко изложил суть дела, указал на ожог. Жандармы переглянулись, один из них подошел к грустному рядовому.

— А ну, встать! Пойдешь с нами.

Солдата подняли, он шел, пошатываясь, опустив голову. Я смотрел им вслед с тяжелым сердцем. Еще одна сломанная жизнь. Еще одна жертва войны, пусть и не от японской пули.

* * *

— Лихницкий! — позвал я молодого врача, столкнувшись с ним рядом с палаткой импровизированного «административного корпуса», где стоял мой стол и хранились основные документы. — Зайдите ко мне на минуту.

Борис, наш энтузиаст-вольноопределяющийся, только что довольно бодрый, теперь выглядел растерянным и подавленным. Он вошел, потупив взор. Начальство крайне редко вызывает, чтобы сказать нечто хорошее. А если знаешь, что виноват…

— Ваше сиятельство… я…

— Не только вы, Лихницкий, — прервал я его. — Я тоже устал, тоже не высыпаюсь, тоже вижу весь этот ужас каждый день. Но это не дает нам права на ошибку. Вы понимаете, что могло случиться?

Накануне вечером произошел инцидент. Сестра милосердия Варвара Трубина, самая внимательная из наших сестер, заметила, что больному, которому был назначен морфий для обезбаливания, ввели что-то другое. Пациент стал возбужденным, у него появились судороги, повысилась температура. Варя подняла тревогу, позвала Михеева. Оказалось,