Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

Лихницкий перепутал флаконы — вместо морфия вколол стрихнин. Стрихнин! Флаконы действительно были похожи, стояли рядом на полке в процедурной, освещение у нас, прямо скажем, не как в Зимнем дворце. Но ошибка могла стоить больному жизни, особенно ослабленному лихорадкой. Для купирования судорог пришлось давать хлороформ. К счастью, всё обошлось.

— Я понимаю, ваше сиятельство, — прошептал Лихницкий, бледнея еще больше. — Я не знаю, как это вышло… Я проверял… Наверное, отвлекся… Простите меня. Я готов понести любое наказание.

— Наказание, Лихницкий, это когда больной умирает по твоей вине. Считайте, что вам повезло. И всем повезло, что у нас есть такие сестры, как Варвара Михайловна. Выводы сделали?

— Да, ваше сиятельство. Проверять трижды. Не отвлекаться. Лучше переспросить…

— Вот именно. Идите, работайте. И чтобы это было в последний раз. Мне нужны врачи, на которых можно положиться.

Лихницкий кивнул и почти бегом вышел из палатки. Молодой еще, горячий. Опыт — сын ошибок трудных, как говаривал классик. Главное, чтобы эти ошибки не становились фатальными.

Следующей на очереди была Вера Игнатьевна Гедройц. Я застал ее курящей у входа в операционную палатку. Она только что закончила очередную ампутацию. Лицо усталое, но сосредоточенное.

— Вера Игнатьевна, минутку вашего времени, — подозвал я ее.

Она докурила, бросила папиросу под ноги, растерла сапогом.

— Слушаю, Евгений Александрович. Что-то срочное?

— Не срочное, но важное. Я просматривал истории болезни за последние дни. Вернее, пытался просматривать. У половины ваших пациентов записи либо отсутствуют, либо сделаны так кратко, что ничего не понять. «Амп-я на ур-не н/3 б». Всё. Когда, почему, какое состояние было до, какое после — догадайся сам. Запись я расшифровал, ампутация на уровне нижней трети бедра. Но ведь невозможно понять, правая или левая конечность в итоге укоротилась.

Гедройц поморщилась, как от зубной боли.

— Евгений Александрович, ну вы же знаете… Не люблю я эти бумажки. Руки делом заняты. Пока я тут буду каллиграфией заниматься, кто-то на столе умрет.

— Я понимаю, что вы блестящий хирург, Вера Игнатьевна, — сказал я твердо. — Вероятно, лучший из тех, с кем мне доводилось работать. И я ценю каждую минуту вашего времени у операционного стола. Но госпиталь — это не только операции. Это система. Истории болезни — это не просто бумажки. Это документ. Это информация для других врачей, которые будут вести больного после вас. Например, в эвакуации. Это отчетность перед Красным Крестом и военным начальством, а значит наше финансирование, жалование врачам и сестричкам.

— Вы сейчас про деньги⁉

Фу ты, ну ты… Голубая кровь «Белозерова»! Про деньги ей скучно, никакой романтики.

— Вера Игнатьевна! Я требую, чтобы все истории болезни были приведены в порядок. Немедленно. Я понимаю вашу загруженность. Попросите Бурденко, он толковый парень, пусть поможет вам с записями после операций. Но контроль — за вами. И подпись — ваша. Это приказ.

Гедройц посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Я видел, что она злится, что считает это бюрократической придиркой. Но в глазах ее не было неповиновения. Она была человеком долга, хоть и своеобразным.

— Хорошо, Евгений Александрович, — сказала она глухо. — Будет исполнено. Раз приказ. Но не ждите от меня литературных эссе. Краткость — сестра таланта. Особенно в полевых условиях.

— Достаточно будет медицинской точности и полноты информации, — смягчился я. — Спасибо за понимание.

Оставался Михеев. С ним разговор предстоял самый неприятный. Я вызвал его к себе в палатку ближе к вечеру, когда основной поток операций спал. Александр Васильевич вошел, как всегда, немного сутулясь, в глазах — застарелая усталость.

— Садитесь, Александр Васильевич.

Он сел, вопросительно глядя на меня.

— Поступила жалоба, — начал я без обиняков. — Вернее, не жалоба, а… сообщение от персонала. Что вчера во время операции от вас исходил запах спиртного. Это правда?

Михеев вспыхнул, даже привстал. Потом потупился.

— Евгений Александрович… Да я только… рюмку одну для бодрости… Нервы ни к черту… Руки тряслись после ночи… Не спал.

— Рюмку? Александр Васильевич, вы оперировали тяжелых больных! Одно неверное движение — и все! Вы же опытнейший врач, вы понимаете риски! Как вы могли⁈

— Виноват, — тихо сказал он, глядя в пол. — Бес попутал… Больше ни-ни… Честное слово…

— Я вам верю, Александр Васильевич. Верю, что вы осознали. Но оставить это без последствий я не могу. Вы — мой заместитель по медицинской части, пример для остальных. Поэтому… штраф. Десять рублей из вашего жалования. И официальный выговор с занесением. Если подобное повторится — отстранение от операций и отправка в тыл. Без разговоров. Вам все ясно?

Михеев поднял на меня глаза. В них была не обида, а скорее… стыд и горькое понимание.

— Ясно, Евгений Александрович. Справедливо. Спасибо… что так.

Он встал и вышел, не сказав больше ни слова. Мне было тяжело. Михеев — прекрасный специалист, работяга, человек, на которого я во многом опирался. Но дисциплина есть дисциплина. Сегодня одна рюмка, завтра две, пошло-поехало. Потом кокаин для бодрости. И финиш всё ближе.

Я остался один в своей палатке. За ее тонкими стенами продолжалась госпитальная жизнь — тихие разговоры, шаги санитаров, стоны больных, редкий смех. День был тяжелым. Но дальше будет только хуже. Это я знал точно.

Глава 12

Отъ редакціи «Новостей Дня»

Нашъ извѣстный писатель Н. Гаринъ, авторъ ярко-талантливыхъ произведеній — «Дѣтство Темы», «Гимназисты», «Студенты» и др. отправляется на Дальній Востокъ, въ главный центръ военныхъ дѣйствій. На столбцахъ нашей газеты Н. Гаринъ будетъ помѣщать свой «Дневникъ войны», въ которомъ будетъ постоянно дѣлиться съ читателями «Новостей Дня» своими впечатлѣніями и наблюденіями на театрѣ войны, отраженіемъ всѣхъ перипетій, которыя пройдутъ передъ его глазами.

Генералъ Куроки

«Daily Telegraph» приводитъ извѣстную въ общихъ чертахъ біографію ген. Куроки и замѣчаетъ: «довольно любопытно, что ген. Куроки получилъ свое военное образованіе въ Россіи». Сколько извѣстно, японцевъ въ нашихъ военныхъ заведеніяхъ никогда не было.

Когда устаешь, кажется, стоит только прикоснуться к подушке, и вырубишься мгновенно. Как бы не так. Голова гудит, очищая любые мысли за ненадобностью, а сна нет. Ворочался, пытаясь найти такое положение, в котором будет удобно, но успеха не достиг. Согнешь ноги — не то, выпрямишь — через десяток секунд колени сами начинают подтягиваться к животу. Еще и пытаешься при этом не побеспокоить Агнесс, сопящую рядом. Когда нашел ту самую позу, в которой было наименее неудобно, начал считать. Не баранов, прыгающих через кустик, а швы. А что, знакомое дело: вот она, культя бедра конечности, уровень ампутации — нижняя треть, рутинная процедура. Формируем культю, и… один, два, три, укол, выкол, узелок, второй, повтор