"Фантастика 2026-183". Компиляция. Книги 1-27 - Алла Железнова

поводу избыточной смертности на фоне дефицита лекарственных средств никто не начал. Всех как-то удовлетворила ваша история про списание нескольких партий, у которых кончился срок годности, или которые вы не смогли сохранить из-за внезапных поломок холодильного оборудования и аварийных дизель-генераторов. Может, вам местные чинуши и простили десятки смертей, щедро платя за ценный препарат и получая его в профилактических целях. А, может быть, вы и бартером не побрезговали: лекарство за услугу? И всё так гладко прошло. Все забыли. Но вот я и мои коллеги помним. Михаил? Михаил, вы со мной? Что-то вы смотрите на меня странно…

– Да-да, – выдавил из себя Некрасов. Голос его подвёл.

– Хорошо. Моё состояние ухудшается, а это плохо для «восьмидесятки» в целом и «Цербера» в частности. Но, если я умру, это будет ужасно. Для вас наступит персональный ужас: я похлопотал и добился того, чтобы мои коллеги и начальство, в случае моей смерти, получили документы, полно и подробно описывающие ту историю, о которой вам неприятно вспоминать.

– Я понял. Арсений, вы сейчас находитесь в таком психологическом состоянии, когда кажется, что весь мир…

– Молчать! Не сметь упоминать о том, в каком состоянии я нахожусь, оно мне прекрасно известно, и ты понятия не имеешь, каково это! Я вижу только один вариант решения проблемы: привлечение лаборатории «восьмидесятки».

– Что?

– Операция, я говорю об операции. То, что получилось с Радеевым, я хочу повторить, но по-другому. Есть наработки, которые помогут мне излечиться. Я так предполагаю. Вы снова подберёте команду для проведения пересадки, но уже органов существа в моё тело. Отказа не принимаю. Всё понятно?

– Да, – задумчиво ответил Михаил. Он догадывался, что глубже и глубже погружается в ту трясину, которую уготовил ему этот тяжелобольной человек, но теперь даже смерть Арсения не принесёт избавления от его пут.

Шершенёв продолжил:

– В этот раз будет небольшая репетиция: первым пациентом пойдёт подопытный из блока ТМ-1. Ошибки, которые могут возникнуть необходимо учесть и повторить пересадку на мне уже без них. Врачи, которые будут участвовать в операции не должны допустить моей смерти, иначе их будут судить за шпионаж! Объясните им это сами? Я думаю, вы справитесь с этим.

– Угу, – гулко отозвался главврач.

– Хорошо, – холодно произнёс Шершенёв. – С вами свяжутся сегодня.

После этих слов «эфбэбэшник» вышел из кабинета.

Глава 27. Приговорённый

12 дней до сигнала «Лавина»

Мёртвая мышь залезла за шиворот, её холодный хвост обвил шею.

Глеб открыл глаза, схватился руками за свой кадык.

«Сон», – мужчина ничего не почувствовал под ладонью правой руки: ни острых лапок с грязными когтями, ни шерсти грызуна. Онемевшая левая рука лежала на груди, хотя поначалу Глебу казалось, что он её тоже поднёс к своей шее. Он ничего не мог чётко видеть перед собой: изображение расплывалось. Вокруг всё было бежевым, непривычно светлым. Матрас ощущался непривычно упругим.

«Я точно не в камере. Оставили в больничке?» – мужчине показалось, что мысли вяло перетекают по голове, подобно смоле. Пролежав на кровати около получаса, Глеб почувствовал незначительное улучшение: он перестал проваливаться в сон и моментально просыпаться. Приподнявшись на койке, заключённый осмотрел пол. Бежевый цвет был и там, ничего детально глаза рассмотреть не смогли. Реальность оставалась смазанной. Глеб приходил в себя ещё несколько часов, в течение которых зрение помаленьку возвращалось в норму, конечности перестала донимать покалывающая боль, а сознание наткнулось в черепной коробке на воспоминания. Мужчина был уверен в том, что его привезли в жуткое место, о котором вскользь упоминал охранник тюрьмы, когда сопровождал заключённого в лазарет. Потом был укол, и всё: темнота. А теперь Глеб один в каком-то помещении, полностью отделанном бежевым цветом. На стенах и полу плитка, потолок окрашен. В помещении стояли унитаз, умывальник, койка. Это было похоже на камеру-одиночку. Глеб верил, что в этом учреждении заключённых обязательно будут бить, травить собаками и ломать по-всякому, подавляя волю и требуя беспрекословного подчинения. По пути в лазарет он был уверен, что его просто отправляют на красную зону для «пыжиков» – пенитенциарное учреждение с особым режимом, в котором содержатся пожизненно заключённые. Но пока всё было совсем не так. Только камера и тишина. Через час задвижка в стальной двери открылась, и на опустившуюся наружу створку окошка кто-то поставил тарелку с едой.

«Ужин», – раздался громкий, безразличный мужской голос. А затем по прочной двери камеры резко ударили чем-то металлическим. Глеб подскочил с кровати и направился к «роботу». Когда он взялся пальцами за тарелку, удара не последовало: «Уже неплохо». Как только тарелка покинула полку-створку, на неё поставили кружку с коричневой жидкостью. Глеб взял и её. Окошко закрылось. Мужчина ещё несколько секунд постоял возле двери, прислушиваясь к звукам в коридоре. Поначалу было слышно, как кто-то неспешно идёт и что-то поскрипывает, но довольно быстро звуки затихли и исчезли. Заключённый вернулся к кровати, сел. В тарелке с варёной картошкой лежали небольшие кусочки жареной курицы, половина огурца, один маринованный помидор, кусок хлеба и ложка. Над горячим чаем в кружке вился пар.

«Так, кормят тут порядочно, посмотрим, что будет до отбоя», – решил Вятенко, приступая к приёму пищи. Минут через пятнадцать, когда тарелка опустела, а кружка из-под сладкого чая успела немного остыть, окошко в двери вновь открылось.

«Сдать посуду!» – безучастно, механически, обыденно прикрикнули с той стороны. Глеб выполнил команду. Окошко закрылось, шаги исчезли, наступила тишина. Следующие пару часов заключённый бродил по камере, представляя, как в любой момент дверь откроется, и за ним придут сотрудники тюрьмы, чтобы избить и отвести к администрации колонии. Там на него будут кричать, запугивать и объяснять то, в какой ад он попал. А может просто откроется дверь, и к нему в камеру залетят «опера», пересчитывать рёбра и «выбивать» показания, которые на самом деле в него будут вбиваться. Что взять с «пыжика»? Он уже и так никогда не выйдет, так не грех на него списать какие-нибудь «висяки». Глеб ждал, а дверь всё не открывалась и не открывалась. А потом резко погас свет. Спустя минуту из коридора донеслось гулкое: «Отбой». Это было похоже на голос из большой звуковой колонки.

«Всё? Сегодня никто не будет меня «гасить»? Ну, не всё так плохо. Хотя посмотрим, как пройдёт ночь, и что будет завтра. Если дадут поспать ночь, то вообще шикарно!» – Глеб, не снимая тюремной робы, прилёг на койку,