Грецкий - Александр Изотов

— Понял… Вот и у Даши так же. Никого уже не осталось, кроме неё. И сама она зачем-то нужна этим чистокровным. Не она, а её смерть… А ведь я думал, что нас не найдут.

У меня, конечно, были свои мысли насчёт их замечательной конспирации. Прятать княжну, при этом на весь Качканар заявлять, что она княжна Ростовская… Даже не поменяли фамилию? Ну, хорошо спрятали, чего уж там.

— От меня-то что требуется?

— Ну, раз ты не видишь чёрную волшбу…

— Тебе, воевода, кто об этом сказал? — обречённо спросил я, — Копаня? Неужели дружишь с ним?

— Я ему жизнь как-то спас, — усмехнулся Платон Игнатьевич, — И, получается, Копаня Тяженич мне как бы обязан. Но у гномов свои представления о долге, и иной раз мне кажется, что это я ему должен.

— Что же такое могло угрожать гному? — усмехнулся я, — Я думал, они непобедимы.

— Против гнома нет приёма, если скверного нет гнома…

«Скверный гном» — это я услышал уже второй раз.

— Что за скверные гномы-то?

Платон Игнатьевич уставился на меня и задумчиво почесал лысый затылок.

— Грецкий, ты и вправду так сильно башкой ударился?

— Возможно… А кто тебе, воевода, предсказал насчёт смер… эээ… насчёт Дарьи? Что за ведьма?

— А? Откуда ты…

— Ты сам же и сказал.

— Ох и дубина я стоеросовая… Так, Грецкий, — воевода встал, потому что из-за двери послышались голоса и приближающиеся шаги, — Говори, согласен или нет. Нет у меня времени, а объясню всё потом.

Его красноречивый взгляд так и говорил: «Мне больше некому тут доверять, Грецкий!» И всё же, как мне надоело ничего не понимать…

— В дружину-то возьмёшь? — спросил я, — И меня, и Дениса с Лукьяном.

— Ага, десятником сразу, чтоб рожа треснула, — хмыкнув, он похлопал меня по плечу, и в этот момент дверь распахнулась.

Глава 13

Охрана или конвой?

При выходе из поруба я понял, что так называемые «чистокровные» допустили фатальную ошибку и на самом деле стали моими кровными врагами. Потому что матушкин медальон с гербом отцовского рода нашёлся в отхожем тазике.

Ну, твари, этого я вам не прощу!

И на что рассчитывали эти уроды, до того уверовавшие в непогрешимость своих решений? Убеждённые в том, что могут повелевать чужими судьбами и решать за других, что им делать и какого из родителей любить, они сделали свой выбор.

Все сомнения как-то разом выпали из моей души, пока я отмывал и оттирал кулон с гербом. А значит, я не успокоюсь, пока так же не утоплю в дерьме всю эту свору, кто бы за ними не стоял.

Я уже один раз такое проделывал, выжег до основания преступную группировку. Правда, сам умер… Но это не имело значения, потому что в моей крови уже зажёгся огонёк возмездия.

* * *

Как оказалось, на самом деле в темнице я провёл не более двух часов. А за это время и вправду многое случилось.

Платон Игнатьевич сдержал слово и сразу приказал освободить Дениса и Лукьяна. Выглядели они, конечно, не очень — чернобровый ирокез и рыжий великан красовались синяками и ссадинами.

Уже в их сопровождении — ну, и ещё десятка дружинников, естественно — мы зачем-то направились к реке Выя. По пути я слушал воеводу, болтливого и счастливого Дениса, ну и ещё некоторых воинов, свидетелей случившегося.

Когда монстр на смотре раскидал дружину и убился об меня, началась паника и в давке пострадало много народу. Не считая тех, кого сам монстр успел убить и покалечить — даже гному Копане Тяженичу поломало несколько рёбер и ему понадобилась помощь. И у целителей, и у городовых, и у самой дружины, на самом деле, теперь хватало работы.

Барону, чтобы остановить неизбежные перетолки и недовольства, а самое главное, погасить панику на корню, требовалось показать, что у него всё под контролем. Чёрная волшба посреди бела дня, да ещё в центре Качканара?

А контроль был нужен, потому что в городе бардак стоял ещё тот.

Во-первых, дружинники на рынке, ещё не перестала дёргаться туша мутанта, уже сцепились с несколькими пришлыми воинами, теми самыми, которые приехали на смотр. Во-вторых, потом вдруг выяснилось, что Грецкого нигде не могут найти, и пошла молва, что он сбежал.

Перед этим случилась стычка дружинников с Денисом и Лукьяном. Кто-то подумал, что они пытаются прорваться к барону, чтобы убить его.

Потом, правда, выяснилось, что это Денис и Лукьян увидели, как меня, Грецкого, волочут какие-то стражники, словно преступника. Поэтому-то они и кинулись отбить, но те сразу достали оружие, и, слово за слово… Те стражники, кстати, под шумок исчезли вместе со мной.

Воеводу самого неплохо так приложило, и он сам не видел, что я сделал с мутантом. А его воины в первую очередь должны были прикрывать барона и княжну, поэтому до меня очередь у воеводы не сразу дошла. Дарью Никитичну дружинники быстро стащили с помоста и прикрывали, зажав спинами, поэтому и она не сразу докричалась до Платона Игнатьевича, который только и успевал отдавать приказы.

Вот так сумятица разрослась до невообразимых масштабов.

Следом начались небольшие народные волнения — те, кто убежал с рынка, передавал по улицам страшные вести. Как ни странно, на каждой улице история разительно отличалась, и где-то даже оказалось, что это Грецкий пытался убить и барона, и княжну, да и вообще всех…

Услышав эти россказни, я подумал, что, скорее всего, на этих улицах у меня просто было больше всего долгов. Ну и сразу стало понятно, почему меня по улице сопровождает такая серьёзная охрана.

А потом я узнал, зачем мы движемся к реке…

Беда, как говорится, не приходит одна, и волна паники прошла по Качканару ещё и с другой стороны города. Потому что впервые за многие десятки лет с Полуденного Рога спустился боевой отряд гномов и остановился за мостом через реку Выя. И требовали гномы, как ни странно, освободить Грецкого… О Копане Тяжениче вообще ни слова не молвили.

— Требуют меня освободить? — я искренне удивился, когда услышал, что меня ведут показать гномам, дабы уберечь Качканар от опасности.

— Ну не меня же⁈ — прорычал воевода, не выпуская из рук свой широкий короткий меч-каролинг, — Одни проблемы от тебя, Грецкий!

Я не стал продолжать спор, потому как это было всё равно, что переть против природной стихии. Платон Игнатьевич едва не кипел от гнева, и я не собирался становиться тем фитилём, который его взорвёт.

— А вот тут воевода прав, да, Грек? — Денис