Ледяная война - Денис Старый

ответа на свои условия по сдаче города, токмо жа давеча присылали. А мы и не ответили, — сказал Толбузин. — Так что найдем. Любого из толковых казаков можем послать. Переводчики имеются.

— Не убьют посланца? Маньчжуры скоры на расправу, — сомнение мелькнуло в глазах князя.

— Не посмеют, — уверенно мотнул головой Толбузин. — Уже одно то, что ты, ближний царский боярин, привел сюда войско регулярное, их охладит. Убивать послов при такой силе они не станут, побоятся гнев навлечь до времени. И они порою много думают и готовы говорить. Не лихие, как степняки.

Голицын усмехнулся. Взгляд его стал по-лисьи хитрым. Он шагнул ближе к командирам гарнизона и заговорил так тихо, чтобы слышали только они двое.

— То, что я сейчас скажу, должно остаться здесь. Враг ни в коем случае не должен знать о том, сколь много у нас войска и какое у нас оружие, — князь чеканил каждое слово. — Пусть Лантань, или как там зовут циньца-полководца, думает, что мы слабы. Пусть приведет весной ровно столько своих воинов, чтобы мы с нашими скрытыми силами смогли перемолоть их под этими стенами. Выбьем первую армию — на вторую у них пылу поубавится, а там, глядишь, и сами о мире запросят. На наших условиях. Ясно ли говорю?

Афанасий Иванович Бейтон, немец, ставший русским патриотом, медленно кивнул, расплываясь в хищной улыбке:

— Понятно, Василий Васильевич. Заманим медведя в берлогу… а там и рогатину подставим. Так а что до того, чтобы подмога прибывала? — спросил Бейтон.

— В пути и к осени будут три полка. Один драгунский…

— Какой? — спросил Талбузин.

Голицын усмехнулся и рассказал о новом в России роду войск.

— Задачи ставит государь перед нами, кабы Амур прочно взяли. Тут хлеб будет родить и кормить нужно многих, Енисейск и Нерчин…

Тишина в избе стояла такая, что слышно было, как скребется мышь под полом. Казачьи старшины переваривали услышанное. Выжить бы, а тут сельское хозяйство развивать. Да у них, сколько не сеяли, китайцы все едино выжигали. Может в этот раз получится собрать урожай? А так да — землица тут хорошая и погода не самая капризная.

До сего дня Албазин был, по сути, большим зимовьем. Чуть меньше тысячи защитников за стенами. Еще сотни три разбросаны по малым заимкам и слободам, которые и острожками-то не назовешь — так, тын да вышка, чтобы мужиков от лихих людей беречь, а не от регулярной армии. Да, поля уже распахали, хлеб сеяли, но каждый понимал, что они здесь — смертники. Отрезанный ломоть.

И вот этот московский барин в шелках говорит им такое, от чего голова идет кругом.

— Три тысячи… — прошептал Толбузин. — Рейтары… Это ж сила, какой Амур не видел. Драгуны енти ешо.

— Это только начало, Алексей Ларионович, — Голицын отпил вина, наслаждаясь произведенным эффектом. — Мне их здесь всех сразу кормить нечем, потому идут частями. Каждую ночь по триста-четыреста сабель подходить будут.

Князь встал, подошел к карте, висевшей на стене. Дряная, надо сказать карта. На удивление у него даже лучше из Москвы привезенная. Голицын присмотрелся и провел пальцем жирную черту вдоль нарисованного русла реки.

— Вот так и пойдут. И не только воины. Обозы еще идут. С припасом, с инструментом, с людьми семейными. Семян везу я вам, овощей таких, что здесь и не видывали, но расти будут, земля тут жирная. Всего со мной людей идет — более десяти тысяч душ.

— Десять… тысяч? — Бейтон побледнел, вцепившись в край стола. — Где ж их располагать?

— А ты как думал? — усмехнулся Голицын. — Мы не воевать пришли, мы жить пришли. Амур русским будет. Крепко держать станем. План таков: не один Албазин крепить будем, а сразу три крепости возведем. Рядом, в полупереходе друг от друга, чтобы огнем перекрывали проход и на помощь прийти могли. Так встанем, что маньчжурам и подумать страшно будет сюда сунуться.

Голицын замолчал, оглядывая своих командиров. И тут случилось то, чего он, циничный царедворец, не ожидал.

Суровые мужики, прошедшие огонь и воду, начали ломаться. Сперва кто-то хмыкнул, потом раздался нервный смешок. А потом они, забыв про чины и субординацию, повскакивали с лавок.

Началось братание. Есаулы обнимали сотников, хлопали друг друга по спинам так, что пыль летела. Кто-то, уткнувшись в рукав товарищу, не стесняясь, рыдал. Это были слезы не слабости, но облегчения. Годами они жили с мыслью, что Царь далеко, а Бог высоко, что они брошены на произвол судьбы умирать за клочок земли. А теперь… Они были не сироты. Они были нужны. Теперь за ними стояла Империя. Не циньская, своя русская, далекая, но, судя по всему, вспомнившая о сынах своих.

— Братцы! — голос Афанасия Бейтона дрожал, срываясь на фальцет. — Братцы, слышите⁈

Он повернулся к иконам, рухнул на колени и размашисто перекрестился. Немец!

— Нынче же… Сейчас же молебен начать! И два дня служить неустанно! За здоровье и славу государя нашего Петра Алексеевича! Что не забыл нас, сирот своих, вспомнил, силу дал! Чтобы мы прославили Россию и царствование его!

Голицын смотрел на коленопреклоненного «немца» и думал: «Какой он, к черту, немец? Фамилия одна осталась. А душа — русская, широкая, нараспашку. Ишь как заливается. И ведь искренне». Бейтон, хоть и крещен был давно в православие, особой набожностью не отличался, но тут прорвало. В такой момент русский человек всегда первым делом к Богу обращается.

Веселье и шум улеглись нескоро. Но когда эмоции схлынули, лица казаков и служивых людей вновь стали серьезными. Война никуда не делась. Но теперь нужно решать, как действовать иначе, непривычно, с использованием больших сил.

— А скажите мне, воеводы, — Голицын вернулся на свое место во главе стола. — Тут ведь рядом, сказывали, крепость китайская стоит. Айгунь, кажется?

— Есть такая, — кивнул Толбузин, вытирая слезы. — Похлипче нашей будет. Но там сидит воевода ихний, что следит за Амуром.

— Во-о-от… — протяжно сказал Голицын.

— Нешта брать Айгунь? — удивился Бейтон.

— Не думаю, что брать. Был бы повод наведаться, да силу показать.

— Так чем не повод? Они же приходили к нам давеча. Пожгли амбары, да людишек с дальних полей угнали в полон, — сказал Толбузин, словно бы сообщал о самом заурядном событии.

…Те три амбара, что китайцы сожгли во время воскресной вылазки, еще дымились, распространяя едкий запах горелого дерева