Ледяная война - Денис Старый

— Не уезжайте отсюда, я чуть позже подойду к вам и расплачусь, а также хотел бы от вас узнать, как проходит испытание вакцины, — сказал я доктору, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от нетерпения.

И он тут же поменялся в лице, видимо, чего‑то выкладывать мне пока нечего. Его взгляд скользнул в сторону, а пальцы нервно сжали край халата.

— Не стоит особой благодарности, господин Стрельчин. Думаю, что я могу помочь и без оплаты любому члену вашей семьи, — сказал Бергер, намекая на то, что был бы не против как можно быстрее сбежать отсюда, дабы не было доклада.

В его голосе звучала натянутая вежливость, за которой скрывалось явное желание уйти.

— Доклад с вас и немедля! Если есть сложности в великом деле нашем, то их нельзя замалчивать. И запомните: если я вижу, что работа идёт, но в чём‑то не получается, то я буду стараться помочь, но не ругать, не отчитывать. Но если буду видеть, что работа стоит на месте, и именно поэтому нет никаких результатов, то я найду, как покарать, в соответствии с теми великими задачами, которые я ставлю перед исполнителями, — видимо, я окончательно портил настроение доктору.

Мои слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Хотя я прекрасно знаю, что он уже занимается поиском вакцины, которую я ему подсказал. И очень странно, что вроде бы правильно отобранная вакцина таковой не получилась. Из пяти человек, которые были привиты, двое в итоге заболели оспой основательно, а один так и умер от этой болезни. Потому доктор почти искренне считает, что он не лечит людей, а заражает их, является тем злым гением, врагом человечества и всего доброго.

Конечно же, я, как человек, который точно знает, что в следующем веке будет изобретена вполне действенная вакцина от оспы — болезни, которой даже в России, и то переболел каждый третий… ну не мог оставить я этот вопрос без своего пристального внимания.

Помню, что пока не начали брать для вакцин гной со спины молодых быков и тёлок, смертность даже у привитых была крайне высокой. Но так я же ему сказал, как именно действовать. И бычков отрядил для заражения. Действуй!

И, судя по всему, придётся мне самому лично контролировать всю эту работу, да присматривать других медиков, которые окажутся более решительными, чем Бергер.

Или я слишком много взвалил на него? Ведь он же ещё занимается исследованием эфира, чтобы использовать его в качестве наркоза. Ему уже поручил и проработать методику излечения переломов при помощи гипса…

Да, наверное, я перегрузил этого, не сказать, чтобы плодовитого и полного сил доктора. Нужно кого‑то подыскать ещё. Жаль, но русских людей среди медиков мною обнаружено не было. По крайней мере, тех, которые имели бы относительно сносные теоретические знания. Хотя и медики из Европы — так себе доктора, порою калечат больше, чем лечат.

— Напугала тебя? — усталым голосом спросила Анна.

— Все хорошо, — сказал я, приобнимая жену.

* * *

Албазин

9 мая 1684 года.

Афанасий Иванович Бейтон, крещеный пруссак и русский дворянин по выслуге, нервничал. Это было чувство, забытое им за десять лет сидения в албазинской глуши, но сейчас оно вернулось, холодным ужом вползая под промасленный кафтан.

Он стоял посреди приказной избы, то и дело оглаживая жесткое сукно на груди, стряхивая несуществующие пылинки. Руки, привыкшие к эфесу сабли и плотницкому топору, дрожали мелкой, предательской дрожью. Впервые за долгие годы этот «русский немец» всерьёз задумался о том, как он выглядит. А выглядел он, по совести сказать, не по-парадному. Паршиво он выглядел.

Весть о том, что к Амуру идет большое войско под началом самого Василия Васильевича Голицына — блистательного боярина, фаворита царевны Софьи и известного всей Москве модника, — застала гарнизон врасплох. Голицын был легендой. Говорили, что в его палатах полы устланы персидскими коврами, а сам он знает латынь лучше иных ксендзов. И вот этот вельможа ехал сюда, на край света, где закон — тайга, а судья и воевода — медведь.

Бейтон провел ладонью по бороде. Рыжая, густая, с проседью, она торчала лопатой. Он расчесал её гребнем, выточенным из мамонтовой кости, но стричь не стал. И причина тому была до смешного стыдной, такой, что признаться в ней сиятельному князю было смерти подобно: в Албазине не было нормальных ножниц. Теми, что имелись, можно было разве что овечью шерсть кромсать, а не дворянскую честь в порядок приводить.

— Афанасий Иванович, едут! — в избу, не стучась, ввалился есаул, задыхаясь от бега. — Передовой разъезд уже у частокола!

Бейтон тяжело вздохнул. Стыд жег лицо. Его люди, героические защитники рубежей, рядом с регулярными полками Голицына будут смотреться оборванцами. Двое казаков, узнав о подходе «чистого» войска, даже пытались тайком латать свои кафтаны, нашивая на дыры куски китайского шелка — единственной ткани, которой здесь было в достатке. Выглядело это так, словно нищие нацепили на себя царские обноски.

— Ну, с Богом, — перекрестился Бейтон на темный образ Спаса в углу. — Не по платью встречают, авось и пронесет.

Уже скоро Василий Васильевич Голицын, князь и оберегатель государственных посольских дел, сидел во главе длинного дубового стола в приказной избе Албазина так, словно это был трон в Грановитой палате.

Он смотрел на собравшихся перед ним людей и внутренне усмехался, хотя лицо его, холеное, с аккуратно подстриженной бородкой и умными, цепкими глазами, оставалось непроницаемым. Дар дипломата, отточенный в интригах Кремля, позволял ему скрывать и веселье, и брезгливость, и торжество.

Он уже знал местную поговорку, которую от него пытались скрыть, но шила в мешке не утаишь: «До Бога высоко, до Царя далеко. Здесь хозяин — медведь, потом — казачий старшина, и только потом — царь православный».

Когда он только прибыл в Енисейск, рука тянулась к перу — писать донос, начать сыск, вздернуть пару-тройку смутьянов на дыбу. Соблазн был велик. Опальный ныне, он понимал: раскрой он заговор, докажи Петру Алексеевичу, что Сибирь умышляет отколоться, — и его вернут. Вернут в Боярскую думу, закроют глаза на его прошлую близость к царевне Софье.

Но Голицын был умен. Иначе не выжил бы в мясорубке московских переворотов. Он взвешивал все «за» и «против», глядя на бескрайнюю тайгу, и понял одно, что, если и начинать наводить здесь московские порядки огнем и железом, Албазин будет потерян. Казаки уйдут. Причем уйдут либо к китайцам, либо еще дальше, в дикие