СМЕРШ – 1943. Книга 4 - Павел Барчук

в разведку еще до СМЕРШа? Не сосчитать по пальцам. Будешь рассказывать, что бросил диверсанта, который знает выход на главу ячейки, в пустой палате из-за какого-то хлопка на улице⁈ Да это первое, что сделали бы его подельники— отвлекающий маневр! А ты повелся, как курсант-первогодок⁈ И вместе с лейтенантом побежал пожар тушить⁈

Мишка невозмутимо посмотрел на желтушного, а потом отчеканил:

— Виноват, товарищ полковник. Сработал инстинкт. Подумал, нападение на госпиталь. Решил, что вдвоем быстрее подавим огневую точку… Оплошал. Готов понести наказание.

— Наказание он понесет… — Литвин презрительно скривился. — Под трибунал пойдете за пособничество, если не начнете говорить правду. А мне кажется, вы ее скрываете. Оба.

Полковник перевел тяжелый взгляд на меня.

— Соколов, к тебе вопросов еще больше. В твоем личном деле черным по белому написано: шифровальщик, аналитик, математический факультет. А в госпитале Золотухино, оказывается, вместе с военврачом Скворцовой операцию провел. По ее словам именно тобой была оказана первая помощь Федотову. Если бы не ты, он бы до Золотухино точно не дотянул. И тут у меня два вопроса. Первый — откуда у тебя такие познания? Второй — зачем вы вообще повезли его к черту на куличики, если находились в Свободе? Вам что, своих врачей мало? Или это было сознательное действие, имеющее определенные цели?

Вид у меня был спокойный и абсолютно искренний. Типа, скрывать нечего. Но когда полковник выдал свою последнюю фразу, захотелось плюнуть ему в рожу.

То есть он сейчас прямым текстом заявил, будто мы с Карасем потащили Лесника в Золотухино, ради того, чтобы его там убить. Что взбесило меня в этой версии? Совсем не обвинения в причастности к смерти Федотова. Вывело из себя другое. То, что Литвин считает нас с Карасем звезданутыми на голову шизофрениками. Спасали диверсанта, оказывали ему первую помощь, везли в другое село — и все это ради того, чтобы пустить сволочи пулю в башку.

— Насчет медицины… — Начал я невозмутимо пялясь в переносицу Желтушного. — Интересуюсь наукой, товарищ полковник. Читаю профильные журналы. В том числе, вестники полевой хирургии, медицинские справочники. Память у меня хорошая. Знания лишними не бывают, особенно когда идет война.

Литвин фыркнул, обернулся к Белову, словно приглашая его оценить этот наглый бред. Генерал едва заметно пожал плечами, а потом как ни в чем не бывало заявил.

— Это действительно так. Соколов с юного возраста увлекается всем, чем только можно. И что любопытно, при огромном количестве интересов, во всех этих сферах его знания нельзя назвать поверхностными. Ответственно подходит к каждому вопросу.

— Спасибо, товарищ генерал-майор за высокую оценку моих умственных способностей, — «козырнул» я Белову, затем повернулся снова к Литвину, — А насчет вашего вопроса о Золотухино… Видите ли, так вышло, что в тот самый дом Федотова привез на машине майор Мельников. Конкретно в тот момент мы еще не знали его имени и звания, но по форме поняли — дело плохо. Предатели окопались прямо в штабе. Подумали, что госпиталь в Свободе — ненадежное место. Федотова там могут убить.

Литвин застыл. Сидел не моргая и сверлил меня злым взглядом.

— Мы видели это своими глазами, — добавил я. — Вместе со старшим лейтенантом Карасёвым. Потом спустя пару дней встретили майора Мельникова в Управлении и поняли, что наши опасения были верны. Предатель не просто засел в штабе, он приехал из Москвы и является сотрудником Главного Управления Контрразведки.

— Что-то не сильно помогла Федотову ваша предусмотрительность, — процедил сквозь зубы Литвин, — Журналы, значит… Хорошо. Тогда еще один вопрос. Как вы объясните поведение лейтенанта Скворцовой? Она приняла диверсанта тайком. Провела сложнейшую операцию, нарушив все мыслимые инструкции по режиму и санитарным нормам. Может, дело все-таки не в желании сохранить диверсанта? Хотя, это тоже вполне возможно. Он нужен был вам живым, но для другого. Например для дальнейшей деятельности в тылу. Потому что вы с ним были заодно. А Скворцова — у вас на подхвате. Оперировать Федотова вы могли доверить только ей.

Пока Литвин плевался обвинениями, я смотрел на него и думал — етить-колотить, какой же ты придурок, полковник. Версия не просто притянута за уши, она выглядит как первостатейный бред. Такую версию даже вслух произносить стыдно. Интересно, Литвин сам это понимает? Очевидно же, будь я и Мишка диверсантами, мы точно не наследили бы настолько заметно.

— Итак…— Желтушный посмотрел на меня, — Вы же не будете отрицать тот факт, что Скворцова провела операцию вопреки правилам и нормам?

— Провела, — подтвердил я совершенно ровным, ледяным тоном. — И вы бы провели, товарищ полковник. Если бы в вас пистолетом тыкали.

Литвин, собиравшийся выдать очередную порцию обвинений, поперхнулся воздухом. Закашлялся, лицо его мгновенно побагровело. Генерал Белов у окна удивленно крякнул и впервые за всё время глянул в мою сторону. Очень удивленно глянул…

— Что ты сказал, лейтенант? — переспросил Литвин, вытирая губы платком. — Кто… кто угрожал?

— Я и угрожал, — Ни один мускул на моем лице не дрогнул. — У нас вопрос стоял остро. Жизненно. Лесник мог сдохнуть от кровопотери и пневмоторакса. Мы должны были спасти эту гниду, он слишком много знал. Светить Федотова нельзя. Причину я вам уже объяснил. Мы опасались предательства в Управлении. И оказались правы. Предатели действительно были. Даже не один, а двое. Уговаривать Скворцову времени не было, счет шел на минуты. Вот и пришлось применить… крайние меры убеждения. Служба и государственная безопасность превыше инструкций и личного комфорта врачей, товарищ полковник. Лейтенант Скворцова действовала под принуждением и угрозой применения мной табельного оружия.

Литвин вытаращился на меня с таким видом, будто я на полном серьезе заявил, что земля плоская. Мне кажется, он даже начал подозревать, что все происходящее ему чудится. Мишка рядом со мной замер, дышал через раз. Похоже, он сам охренел от того, с какой легкостью я сейчас нарисовал себе статью.

А как иначе? У московской комиссии логика безжалостная. Скворцова тайно, в заброшенном изоляторе, мимо всякого учета прооперировала диверсанта. А потом этого урода кто-то профессионально добил. Для Литвина вывод напрашивается сам собой: военврач — часть шпионской сети. Подготовила «тихую» палату, провела операцию, а потом обеспечила киллеру беспрепятственный доступ. За такое по головке не гладят. Это чистая 58-я статья, измена Родине.

Но как только в деле появляется фактор угрозы жизни Синеглазки, ее статус меняется на сто восемьдесят градусов. Из добровольной соучастницы она мгновенно превращается в потерпевшую, которая действовала