Федька Волчок 2 - Юрий Лермонтович Шиляев

право и ваши семейные дела, — начал я издалека. — Но вот те деньги, которые вы, Иван Васильевич, взяли в качестве приданого, действительно необходимо компенсировать. Акции банка братьев Рябушинских, которые попали к вам, так понимаю, вы из рук не выпустите?

Дед кивнул, соглашаясь, а его брат Константин Иванович, хохотнул.

— У меня есть встречное предложение, — я замолчал и пристально взглянул на старшего Рябушинского — Павла Павловича. — Мы сейчас вкладываем большие деньги в железнодорожное строительство. Дело прибыльное, но дорогостоящее. Правительство добавляет средства и поддерживает всячески, однако основная финансовая нагрузка ложится на акционеров и банки. Насколько я знаю, у вас интересов в этом деле нет.

— Как нет? — возразил Владимир Рябушинский. — У нас всегда есть интерес к делам, которые возможно принесут хорошую прибыль.

— Но акций акционерного общества «Алтайские железные дороги» у вас нет? — скорее констатируя факт, чем спрашивая, заявил я.

Старший Рябушинский нахмурился, а Сергей, второй по старшинству брат, ответил:

— Мы ж только недавно основали наш банкирский дом, и не можем сразу охватить все.

— Что я предлагаю, господа… — я выдержал паузу. — За акции банкирского дома братьев Рябушинских, которые остаются у вас, Иван Васильевич, — поклонился деду, — я отдам принадлежащие лично мне акции «Алтайских железных дорог», компенсируя убыток, и в то же время предоставляя вам, господа, практически те же права в нашем предприятии, какие мой дед получает в вашем.

Рябушинские переглянулись, без слов понимая друг друга.

— Слова не мальчика, но мужа, — одобрительно хмыкнул Константин Васильевич. — Ну а тебе-то. Федор, какая выгода с такого обмена?

— Самая большая выгода — это сохранить хорошие отношения с хорошими людьми, — ответил я, точно зная, что мои слова попадут в цель.

— Значит, и овцы целы, и волки сыты? — все еще хмурясь, произнес дед. — Я не против, но у меня тот же вопрос, Федя: какая твоя выгода в этом?

— Восток. — ответил я. Пожалуй, быстрее, чем требовалось. — Сейчас любые вложения в европейскую часть Российской Империи сомнительны и ненадежны. Желтороссия. Дальний Восток. Золото, нефть, да все, что угодно. Моя выгода — финансирование разведки и разработки месторождений на Востоке страны. И я буду рад как вашему участию, — я поклонился Рябушинским, всем сразу, — так и вашему, — легкий поклон Рукавишниковым-старшим. — Детали обсудим позже.

— Ну да, — несколько растерянно произнес Степан Рябушинский. — Сегодня вроде как свадьба.

Константин Васильевич после этих слов рассмеялся, а дед сердито сказал:

— Эх, Лизка, Лизка, вроде дура — не дура, а ведь и умные не такие… — и вздохнул…

Елизавета Рукавишникова объявилась спустя пару месяцев после той встречи у Кюба.

Уже лег снег, утром было еще темно и мы с дедом завтракали при свете электрической лампы. Дед за завтраком всегда читал почту. Кроме газет, Анисим приносил ему на серебряном подносе письма. Я удивился, когда дедов приказчик подошел с этим подносом ко мне. Вопросительно поднял брови и взял письмо. Я ни с кем переписку не вел, и иностранные марки и штампы удивили.

— И от кого послание? — поинтересовался Иван Васильевич, не поднимая взгляда от газеты.

— Не поверишь, от Елизаветы Рябушинской, — ответил ему.

Я был удивлен, но не более. Эта история с несостоявшейся женитьбой сейчас казалась настолько далекой, что будто и не со мной произошло все это.

— Ну-ка, почитай, что там беглая Лиззи пишет? — попросил дед. — Потом, что не для моих ушей пропусти, а остальное расскажи.

Я быстро пробежал глазами письмо. Как и предполагал, Лиззи все так же горела «счастьем народным». В письме она почему-то решила отчитаться за украденные из сейфа деньги:

— «Дорогой Федор, — прочел вслух, — могу сообщить вам, что у меня все хорошо. Я устроилась с товарищами по борьбе в Женеве. Мы живем коммуной: я и еще две подруги из Польши и Финляндии. Не беспокойся, деньги, которые я позаимствовала из сейфа своего брата Степана, все до последней копейки употреблены на работу по достижению народного счастья. Когда будет установлено справедливое правление в Российской Империи, все эти деньги будут возвращены»…

— То есть никогда, — прокомментировал Иван Васильевич, хмыкнув. — Что дальше? Вот дай-ка попробую угадать: еще денег просит?

— Угадал, — я усмехнулся и прочел дальше:

— «Федор, я знаю, что ты всегда интересовался общественными вопросами. Если у тебя есть (зачеркнуто) Нет, я прошу (зачеркнуто) Нет, я требую, чтобы ты оказал помощь нашему делу. С тобой установят связь наши товарищи в России, и я верю, что ты поможешь нашему общему делу».

— С эпистолярным стилем ей поработать бы не мешало, — прокомментировал дед. — Набили руку по-французски писать, по-русски уже и не получается, — он отложил одну газету, взял со стола другую и спросил:

— И что, устанавливали связь товарищи-то Лизкины? — и скривился, как от зубной боли.

— Нет, — ответил я. — Да и не надо мне оно.

— Подожди, установят, — нараспев протянул дед. — И полицейский департамент тоже установит. И охранное отделение. Ты б лучше сам отнес это письмо в охранку, так сказать, во избежание неприятностей.

Я отложил письмо и задумался.

Вот все, что было в моей прошлой жизни, как-то потихоньку стиралось из памяти. Да, социальные мифы двадцать первого века, существовали. Они качались, как маятник, от полюса к полюсу. От «колбасы по два двадцать и счастливом застойном времени» до «России, которую мы потеряли и хруста французской булки». Но я тогда жил вне всего этого. В моей жизни была одна цель, одна мечта, одна реальность: геология. А «линия партии» шла где-то параллельно и не пересекалась с маршрутами моих экспедиций.

Здесь, в начале двадцатого века, я понял одну простую истину: не надо никого спасать. Никогда. В любое время, даже при том же СССР, были люди, которые поднимались до самых высот, и те, кто опускался на самое дно, тоже были. И дело тут, как мне кажется, не в социальном строе, а в самом человеке.

Но сейчас у меня действительно дилемма: что делать с письмом Елизаветы? И как быть с теми «товарищами», что «свяжутся» со мной для получения денег?

Глава 21

В охранку с письмом Елизаветы я не пошел. Вообще как бы не сложилась история в этой жизни, против убеждений