Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

улетела под печь. Потом он присел, в корпусе сухо лязгнула защёлка, и одним залпом катапульты он ушёл на шкаф, под самый потолок, добрых два метра с лишком, погасив приземление так мягко, что на полках не звякнула ни одна склянка.

Вышло безупречно. Но кот просто стоял на шкафу, смотрел ровно туда, куда был развёрнут в момент приземления, и ждал следующей команды. Я подошел, поднялся на цыпочки, повёл ладонью у самой его морды, сбоку. Голова не повернулась.

Я пощелкал пальцами у его глаз, чтобы он перевел на меня фокус, указал на верстак. Он спустился тем же изящным залпом, поднялся на столешницу и встал. Я снял импульс, и он застыл как стоял, обернув хвост вокруг лап.

Спина у меня к тому часу уже не разгибалась, глаз после монокля слезился, и любоваться сделанным я решил завтра, на свежую голову. Накрыл верстак холстиной, погасил лампу и пошёл наверх, и уснул, едва коснувшись подушки.

* * *

Проснулся я около девяти, выспавшийся до звона, спустился вниз и на пороге мастерской остановился.

Холстина лежала на полу. А кот ходил.

Сам, без импульса и без команды. Пусковой импульс я вчера снял своими руками, в этом я был уверен так же твёрдо, как в собственном имени. А кот шёл вдоль дальней стены, неторопливо, опустив морду к самому плинтусу, и вёл ею вдоль кладки, как будто принюхивался.

Я пригляделся: морду он вёл точно по жилам маны, что шли в стене к станкам. Их и вынюхивал, жилу за жилой, и у разветвления задержался, разбираясь, куда которая идёт.

У угла он развернулся, заметил меня и пошёл через мастерскую ко мне, мягким кошачьим шагом, глядя прямо. В шаге сел и поднял морду.

[Доброе утро, милый. Только, пожалуйста, не ругайся.]

— Лада, — сказал я, не сводя с кота глаз. — Что ты сделала?

[Вложила в него частичку себя. Этой ночью, пока ты спал. Как в мотылька, помнишь? Только здесь её побольше, так что и он выйдет посметливее. Но котом быть не перестанет, разговоров от него не жди.]

Я опустился на табурет. Кот сидел напротив и смотрел мне в лицо, и взгляд его шёл за мной, стоило мне шевельнуться: я подвинулся на табурете, и дымчатые глаза подвинулись следом.

— Чего тебе это стоило? — спросил я с недовольством. — Тебе сейчас каждая капля самой нужна для расширения. Могла бы хотя бы спросить.

[Могла. А ты бы принялся считать мою ману, беречь меня и отговаривать, и проспорили бы мы до весны. Милый. Ты два месяца делал его своими руками и за всё это время ни разу ничего у меня не попросил. Это была твоя часть, и ты её закончил. А это моя. Мне захотелось, и я вложила. Ругаться поздно, отговаривать тоже: обратно не вынуть.]

Я посидел, подбирая возражение поувесистее. Возражения не нашлось: всё было правдой, от первого слова до последнего, включая то, что проспорили бы мы до весны. Крыть было нечем, и я махнул рукой.

— Поздравляю, — сказал я коту. — Тебя подарили дважды.

И присел на корточки. Кот шагнул вперёд и толкнулся твёрдым лбом мне в ладонь. Ориалх был тёплым изнутри, от генератора, и тепло это шло ровно, толчками, в такт ходу сердца. Я почесал его за поворотным ухом, понимая всю бессмысленность этого жеста, но кот, к чести его, выслушал жест благосклонно.

Потом он отнял лоб от ладони, прошёл к стене и улёгся возле неё, прижавшись боком к самой кладке.

[Смотри-ка. Нашёл меня тоже.]

От двери потянуло кашей: Сёма встал к плите.

* * *

Кухня встретила нас теплом и кашей: плита гудела, окно стояло в инее до половины, и на столе уже ждали три тарелки. Кот вошёл первым, по-хозяйски, и уселся посреди.

Сёма обернулся от плиты, и ложка повисла у него над кастрюлей. Он посмотрел на кота, потом на меня, потом снова на кота.

— Ожил! — сказал он так радостно, будто ждал этого кота дольше моего. — Пётр Алексеевич, ожил ведь! Как Хозяюшка и говорила!

Ася поставила чашку, поднялась и отступила к подоконнику. Оттуда она оглядела кота с ушей до хвоста, обстоятельно и чуть настороженно.

— Так, — сказала она. — Он ходит.

Похоже Лавка сказала Семе, но не Асе, возможно, опасаясь, что она мне наябедничает.

— Ходит, — подтвердил я.

— Сам.

— Сам. Лавка вложила в него свою частичку.

Ася перевела взгляд с кота на стену и обратно.

[И очень удачную частичку, между прочим. Доброе утро, Ася.]

— Доброе утро, — отозвалась Ася.

Кот тем временем неспешно обошёл кухню по стенам, держа морду у самого пола: прошёл вдоль печной кладки, задержался у плиты, откуда пахло кашей, обследовал угол с вёдрами и закончил обход у подоконника. Там он обнюхал Асины штанины, потоптался и улёгся, слека придавив ей ступни.

— Сгони, — велела она мне.

— Сгоняй сама. Он теперь живой, с живыми договариваются.

Она осторожно потянула одну ногу из-под тёплого бока. Кот приподнял голову, переждал и улёгся обратно, уже плотнее. Так Ася и пила свой чай стоя, у окна, и вторую чашку Сёма поднёс ей прямо к подоконнику, с самым серьёзным лицом, на какое был способен.

Каша поспела, Сёма разложил по тарелкам, не забыв подвинуть Асе её тарелку на подоконник. Ели сперва молча, поглядывая на новосёла; кот к тому времени сменил пост: отпустил Асины ступни, перебрался к столу и сел рядом, наблюдая за ложками с таким достоинством, будто это мы тут были новостью, а он жил в доме всегда.

Каша его, понятно, не занимала: занимало движение. Ложка шла от тарелки ко рту, и дымчатые глаза шли за ней, от тарелки ко рту, у каждого из нас по очереди.

Сёма доел первым, не выдержал, присел напротив кота на корточки и поскрёб по затылку.

— Хороша зверюга, — сказал он. — Одно только, Пётр Алексеевич… а чего не собаку? Собака и сторож, и в дороге веселей. И на охоту с ней можно.

— Голова была кошачья, — сказал я. — От неё и плясал.

— Это да, — согласился Сёма и тут же зашёл с другого края: — А следующего, может, пса? Я бы с ним и в Новоград, и куда хочешь. На медведя бы с таким сходил.

— На медведя ты