Огненный 1944 - Роман Смирнов

Он не боялся так, как боялся раньше. Он вообще, кажется, разучился бояться заранее — страх приходил теперь только в самом деле и уходил, как только дело кончалось. Это была полезная перемена, но Игнатьич, узнав о ней, отчего-то не обрадовался.

— Это, Гриди, не храбрость, — сказал он. — Это привычка. Храбрость — она когда боишься и делаешь. А привычка — это когда уже всё равно. От привычки на войне мрут чаще, чем от страха.

— Почему?

— Потому что от страха человек в землю вжимается, а от привычки — высунется поглядеть. — Игнатьич затянулся. — Ты вжимайся, Гриди. Ты обещал за двоих жить.

К концу июня участок жил на измор.

Днём над ним висела июньская жара, и в траншеях пахло тем, чем пахнет всякая долго стоящая на месте пехота: землёй, потом, махоркой, карболкой, и ещё немного тем сладковатым, что идёт от нейтральной полосы, где лежали с прошлой недели и куда не пускал немецкий пулемёт. Ночью привозили горячее, воду, боеприпасы, и уносили назад, на тот берег, тех, кого набралось за день. По мостам, которые немец бомбил каждые сутки и каждые сутки не мог разбить, шло и шло — люди, ящики, лошади, орудия.

И где-то за этими высотами, за холмами, за перевалами, километрах в четырёхстах, лежал город с бульварами и кофейнями, о котором тамбовский не думал никогда, потому что не знал, что он есть, и в котором в эти самые дни люди прислушивались к югу и востоку и спрашивали друг у друга, далеко ли ещё.

Пушки на плацдарме работали каждый день. Их не было слышно в Бухаресте.

Но их было слышно в Яссах, а из Ясс до Бухареста доходили те, кто уезжал оттуда с семьями на запад, и они рассказывали, и рассказы шли по стране быстрее сводок.

Глава 27

Срок

Пятого июля Василевский положил на стол папку и сказал:

— Товарищ Сталин, я обязан доложить, что ждать больше нельзя.

Он сказал это первым, не дожидаясь вопроса, и в этом было маленькое нарушение порядка, которое Сталин отметил и не остановил. Начальник Генштаба за месяц ни разу не напомнил про свои сомнения — исполнял, готовил оба варианта, докладывал ровно. И вот теперь сказал.

— Докладывайте.

— Противник за июнь усилил южный фас. По данным разведки, к участку между Прутом и Днестром подтянуты две танковые и три пехотные дивизии; часть взята из резерва группы армий, часть переброшена с центрального участка. Он углубляет оборону: вторая полоса на всю глубину, третья в стадии оборудования. Минирование сплошное. — Василевский говорил, глядя в бумагу, но бумага была ему не нужна. — Каждая неделя, которую мы даём противнику, стоит нам потом одного дня прорыва и известного количества людей. К августу оборона там будет глубиной в двадцать километров, и брать её придётся не тем, что мы посчитали в июне, а гораздо большим.

— Сколько мы теряем в неделю?

— На плацдарме — от пятисот до семисот в неделю только на боях местного значения. Без продвижения. — Он поднял глаза. — Это плата за ожидание. Она идёт каждую неделю, независимо от того, чего мы ждём.

Сталин прошёлся к окну и обратно. Шестьсот в неделю. За июнь набегало две с половиной тысячи, отданных за то, чтобы в Бухаресте кто-то дозрел до решения. Дозрели: маршал прислал ответ ещё в первой декаде, четыре строки, и в этих четырёх строках было сказано «нет». Он подписывал эти сводки все четыре недели и знал каждую строку: «бои местного значения», «улучшение позиций». Строки были короткие.

— Товарищ Берия.

— Слушаю.

— По румынам.

Берия открыл тетрадь и на этот раз в неё посмотрел.

— Изменения есть, но не те, которых мы ждали. Ответ маршала вы читали, товарищ Сталин: связан обязательствами перед союзником, вопрос может быть рассмотрен только совместно с германским правительством. По сути — отказ, по форме — отказ вежливый.

— Это я читал. Что дальше?

— Дальше интереснее. Бумагу нашу маршал показал вице-премьеру и никому больше. Но майор, который её вёз, три дня провёл в сигуранце, и оттуда пошло. К началу июля о том, что русские предлагали и что маршал отказал, знают в штабах, знают в министерствах, знает двор. — Берия перевернул страницу. — Дворец молчит официально. Неофициально — король о содержании бумаги осведомлён и осведомлён быстро, через своих людей в охране, минуя правительство.

— И как он это принял?

— По нашим данным, тяжело. Но никаких действий. — Берия помолчал. — Товарищ Сталин, я обязан повторить то же, что говорил в июне. Готового заговора нет. Есть недовольство, есть разговоры, есть люди, которые хотели бы, чтобы кто-нибудь другой начал первым. Из этого перевороты не делаются.

— А немцы?

— Немцы знают о брожении, но не считают его опасным. Пока не считают. — Берия перевернул страницу. — Есть данные, что в Берлине рассматривали вариант превентивного ввода войск в Бухарест, как в Будапешт в марте. Отложили: сочли, что Антонеску держит положение и что демонстративный ввод только толкнёт румын в другую сторону. Но вариант готов и лежит.

Молотов, до сих пор молчавший, снял очки.

— Из этого следует одна вещь, — сказал он. — Пока Антонеску сидит, немцы спокойны. Как только начнётся движение, они введут войска, и введут быстро. Значит, всё решится не тем, договорятся ли румыны между собой. Всё решится тем, успеют ли они опередить немцев. А опередить можно только в один день, и только если этот день кто-то назначит.

— Кто?

— Не мы, — сказал Молотов. — Мы такой день назначить не можем. Мы можем только создать положение, при котором его назначат сами.

Сталин остановился у карты. Он смотрел на неё уже месяц и знал наизусть: Прут, Днестр, плацдарм, высоты, за высотами долина, за долиной Яссы, за Яссами Бухарест. Месяц назад он поставил на то, что эта страна выйдет из войны сама, если ей показать дверь и напугать. Дверь показали. Напугали не до конца — пушки на плацдарме гремели каждый день, но гремели они, как выяснилось, недостаточно громко для того, чтобы человека, который никогда в жизни не принимал решений, заставить принять одно.

Он думал об августе. Август сидел у него в голове как дата, и он до сих пор не мог решить, откуда она там: из памяти о мире, которого больше нет, или из собственного расчёта. Восемь лет он проверял свою память об отменённом на том, что происходило, и восемь лет она сбывалась всё реже. Финляндия вышла раньше. Гитлер умер не тогда и не так. Англия пала, чего