Огненный 1944 - Роман Смирнов

Держаться за август было тем же, чем держаться за прошлогодний календарь.

— Александр Михайлович, — сказал он. — Вы говорили в июне: политика — вещь, которую нельзя поставить в план. Вы были правы.

Василевский не ответил. Он был достаточно умён, чтобы не отвечать.

— Мы ждали месяц. Мы заплатили за это ожидание две с половиной тысячи человек и получили четыре строки, в которых нам вежливо объяснили, что маршал Антонеску связан обязательствами перед союзником. — Сталин повернулся к карте. — Значит, дверь мы им показали, а идти в неё они не хотят, потому что боятся, и боятся справедливо: пока немец в силе, всякий, кто пойдёт в эту дверь, будет висеть на фонаре через сутки.

Он положил ладонь на карту, ниже плацдарма.

— Стало быть, надо, чтобы немец перестал быть в силе. Не вообще. Здесь.

— Наступление, — сказал Василевский.

— Наступление. — Сталин посмотрел на него. — Только считайте не так, как считали в июне. В июне вы считали, как прорвать оборону и выйти в долину. Теперь считайте другое: как разбить его южную группировку так, чтобы это увидели из Бухареста и поняли, что немец их больше не защитит. Мне нужен не прорыв. Мне нужен обвал.

— Это разные операции, товарищ Сталин, — сказал Василевский, и в голосе его впервые за месяц появилось что-то живое. — Прорыв делают на узком участке. Обвал делают охватом: два удара по сходящимся, окружение основных сил, и после этого фронт держать нечем, потому что держать некому.

— Сколько нужно?

— Времени на подготовку — четыре недели. Меньше нельзя: перегруппировка, подвоз, снаряды. Сил — два фронта. — Василевский помолчал. — Товарищ Сталин, чтобы вы понимали порядок величин. На участках прорыва мы должны дать плотность не меньше двухсот стволов на километр. Это значит, что на два фронта нам понадобится артиллерии больше, чем мы собирали за всю прошлую зиму на всех южных направлениях вместе, и боеприпасов — около трёх боекомплектов на ствол, из них полтора расходуются в первый день. Плюс две воздушные армии. Плюс реактивные полки — их надо снимать с других направлений, других нет. Это не усиление наступления. Это отдельная операция, и она съест весь резерв, который мы копили с весны.

— Если она даст то, что нужно, — пусть съест.

— Если даст. — Василевский посмотрел прямо. — Даст, товарищ Сталин. При такой плотности и при внезапности — даст.

— И, товарищ Сталин, — он помедлил, — если делать охватом, то бить надо не с плацдарма. Плацдарм у него на виду, он туда стянул всё и ждёт нас именно там. Бить надо севернее и южнее, а плацдарм использовать как приманку: пусть он и дальше держит там танки.

Сталин слушал внимательно.

— То есть месяц, который мы потратили на плацдарме, потрачен не зря.

— Не зря, — сказал Василевский. — Он приучил противника к тому, что решение будет здесь. За это уплачено дорого, но уплачено.

Это была правда, и правда была из тех, которые не радуют. Две с половиной тысячи человек, отданных за политическую надежду, оказались задним числом платой за оперативную маскировку. Задним числом всё выглядит расчётом.

— Четыре недели, — повторил Сталин. — Значит, начало августа.

Он произнёс это и услышал сам себя со стороны. Август. Дата, которую он назвал в июне неизвестно из чего, сходилась теперь сама, но сходилась не потому, что он её помнил, а потому, что столько нужно на перегруппировку и подвоз. Он усмехнулся про себя. Если бы Василевский сказал «шесть недель», был бы сентябрь, и никакая память тут ни при чём.

— Готовьте на первое-пятое августа, — сказал он. — Товарищ Василевский, детали доложите через неделю. Командующих определите сами и представьте мне.

— Есть.

— Товарищ Молотов. — Сталин повернулся. — Каналы не закрывайте, но и не тратьте на них больше усилий. Пусть слушают, как слушали. Когда начнётся операция, разговор станет другим сам собой: с человеком, у которого горит дом, говорят иначе, чем с человеком, у которого дом цел.

— А условия? Трансильвания?

— Условия те же. Только предлагать их будем не мы. Когда фронт у них рухнет, они прибегут сами, и прибегут не торговаться, а спрашивать, на каких условиях мы их примем. Разница небольшая, но существенная.

Молотов записал.

— И последнее, — сказал Сталин. — Товарищ Берия, мне нужно знать одно: как только в Бухаресте начнётся движение, я должен узнать об этом в тот же день. Не через неделю. В тот же день. Потому что если они всё-таки решатся, у них будет ровно сутки, и в эти сутки от нас может понадобиться что-нибудь, чего они сами не сообразят попросить.

— Например?

— Например, чтобы наша авиация в этот день не бомбила Бухарест. — Сталин помолчал. — Или, наоборот, чтобы бомбила там, где надо. Я не знаю заранее, что понадобится. Я знаю, что если мы узнаем на сутки позже, то не понадобится уже ничего.

Когда все вышли, он остался у карты.

Месяц назад он был уверен, что помнит, как это кончится, и строил на этой уверенности. Уверенность износилась. Осталась карта с реальными дивизиями, цифра, названная Василевским, и четыре недели на перегруппировку.

Он подумал, что, в сущности, ничего не потерял. Он всю жизнь работал так — с картой, с цифрами и со сроками, — и только последние восемь лет у него была подпорка, к которой он привык, как привыкают к очкам. Теперь очки разбились, и оказалось, что видно и без них. Хуже, мутнее, но видно.

Он придвинул чистый лист и стал писать директиву — от руки, простым карандашом, как писал всегда, когда не хотел, чтобы черновик прошёл через машинистку.

Глава 28

Гроза

Ночь на третье августа была душная, безветренная, и всё живое на двадцать километров вокруг не спало. Тамбовский лежал в траншее на боку, подтянув колени, и не спал тоже. Спать было нельзя не потому, что запретили, а потому, что не выходило. В темноте позади, за спиной, всю ночь двигалось: шли машины с погашенными фарами, шли люди, кто-то негромко матерился, звякало железо, ржала лошадь, и её обрывали, и снова наступала та густая, набитая шорохами тишина, в которой слышно, как гудит от напряжения вся земля.

Их вывели с плацдарма неделю назад, ночью, тихо, заменив свежими. Тамбовский тогда не понял зачем и обиделся: месяц просидели, месяц отдавали по человеку в день за двести метров, а теперь уходить. Игнатьич