Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Сородичам никакого подсчёта не понадобилось. Большой самец быстро занял ветвь, возле которой висели сразу два плода, самки с детёнышами разошлись в разные стороны, а молодые начали отталкивать друг друга там, где год назад спокойно кормились рядом. Одна самка так резко дёрнула к себе найденную еду, что сидевший возле неё подросток едва удержался на ветви; тот заверещал, попытался полезть обратно, увидел зубы и передумал.

Один из оставшихся плодов я заметил одновременно с Коротким. Молодой самец сидел двумя ветвями ниже и понемногу подбирался ближе, всякий раз замирая, когда я поворачивал голову в его сторону. Левую кисть Короткого невозможно было спутать с чужой: наружный палец когда-то сильно повредило, после чего он остался короче остальных и сгибался хуже. Сам Короткий давно приспособился и просто выбирал для этой руки более толстые опоры, зато второй хватался за всё, что считал интересным, особенно если это находилось у меня.

Когда я потянулся к плоду, он сразу ускорился. Я повернулся к нему и выставил ладонь, а затем мотнул головой, когда молодой всё же попробовал приблизиться ещё на полшага. Короткий остановился, уселся на соседней ветви и продолжил следить за моей рукой, явно рассчитывая, что запрет перестанет действовать, как только я отвлекусь.

Два миллиона лет назад добиться даже этого было заметно труднее. В теле Pierolapithecus я неделями пытался заставить Рыжего понять, что привычное мотание головы означает не только «не трогай именно эту вещь у меня в руках», и после той жизни к жестам действительно возвращался снова и снова. Очень быстро выяснилось, что создавать общение с нуля не требуется: очередная родня уже умела подзывать, прогонять, требовать внимания, приглашать следовать за собой, просить о груминге и угрожать. Мне оставалось пользоваться тем, что существовало, и добиваться, чтобы несколько особенно полезных движений понимали не только в одной-единственной ситуации.

За множество жизней это принесло результат. Короткого можно было подозвать, остановить, направить его внимание в сторону или предложить следовать за мной, если он смотрел и был заинтересован. Объяснить ему, зачем нужно сделать нечто сегодня ради того, что произойдёт через несколько месяцев, я по-прежнему не мог.

Плод уже пах сладкой мякотью, и желудок сразу напомнил, что с утра мне почти ничего не досталось. Я собирался откусить, однако ниже сидела молодая самка с детёнышем, которая последние дни ела хуже большинства взрослых. Малыш время от времени тянулся к чужой пище, а мать почти перестала вступать из-за него в стычки и теперь перебирала молодые листья там, где в хороший сезон никто из взрослых не задержался бы.

Я ещё раз посмотрел на плод и бросил его вниз. Самка поймала добычу, прижала к груди и отвернулась, прикрывая её корпусом. Короткий немедленно рванулся следом, будто мой прежний запрет касался только еды в моих руках, однако мать встретила его оскалом и резко хлопнула ладонью по ветви перед его мордой. Молодой отшатнулся, несколько мгновений следил за открытыми зубами, а затем полез в другую часть кроны.

После того как оставшиеся плоды разобрали, дерево опустело почти сразу. Я тоже нашёл молодой побег и принялся жевать, хотя между съедобным листом и зрелым плодом оставалась разница, которую прекрасно понимал даже нынешний организм. Приходилось дольше работать челюстями, проглатывать больше растительной массы, а голод возвращался значительно раньше.

Само по себе это ничего не значило. Я прожил слишком много сезонов, чтобы принимать один плохой урожай за признак большой беды, и через несколько недель, когда группа нашла другое место с обильными плодами, почти перестал вспоминать о семи штуках.

На следующий год дорога снова привела нас сюда. Я узнал дерево ещё из соседней кроны и ускорился, рассчитывая убедиться, что прошлый сезон оказался случайностью. Листья выглядели здоровыми, несколько молодых побегов закрывали верхние ветви, и поначалу всё казалось обычным. Только добравшись до знакомой развилки, я понял, что зрелых плодов снова почти нет.

На этот раз их было четыре. Я всё равно долго переходил с ветви на ветвь и раздвигал листву, хотя уже понимал, что пятого не найду.

2

Нынешнее тело мне нравилось хотя бы потому, что в кронах оно давало рукам больше свободы, чем многие прежние. Длинные изогнутые пальцы надёжно охватывали опору, плечи позволяли работать одной рукой, пока остальные конечности удерживали корпус, а переход снизу под толстой ветвью больше не требовал той суеты, которую я помнил по ранним миоценовым телам. На земле преимущества быстро заканчивались, зато среди деревьев я всё чаще мог сначала решить, что хочу сделать, а уже потом искать способ не свалиться во время работы.

Именно поэтому особенно раздражало, что с едой никакая анатомия не помогала.

Через несколько лет после истории с четырьмя плодами мы попали в особенно тяжёлый период. Сначала пришли к одному из привычных участков раньше созревания, затем другой закончился значительно быстрее обычного, а спустя несколько дней взрослые уже отгоняли молодых от пищи там, где прежде на драки никто не тратил силы. Короткий дважды полез к одной и той же самке и после второго удара по голове уселся подальше, сердито пережёвывая толстый лист, который в хороший сезон не стал бы пробовать.

Мне досталась примерно такая же еда. Пока челюсти перемалывали жёсткую зелень, я перебирал человеческие способы пережить период нехватки и довольно быстро дошёл до запасов.

Тут же пришлось от них почти отказаться.

Основная хорошая пища вокруг состояла из мягких сладких плодов. В тёплом влажном лесу куча такой еды начинала портиться задолго до того, как могла пригодиться через несколько недель, а запах привлекал насекомых, грызунов и всех остальных желающих. Сушить некоторые плоды, вероятно, получилось бы, но тогда потребовалось бы несколько подходящих дней, удобное место и кто-нибудь, способный не съесть всё раньше срока.

Я посмотрел на Короткого. Он уже бросил свой лист и осторожно тянулся к недоеденному куску подростка, который пока смотрел в другую сторону.

Даже два миллиона лет работы над жестами здесь не помогали. Сказать ему «не бери» можно было. Объяснить, почему нужно сидеть возле хорошей пищи и добровольно оставлять её нетронутой до будущего голода, — нет.

Значит, лучше было искать то, что продолжало храниться живым.

Несколько дней я внимательнее смотрел на растения, которые группа почти не использовала, пробовал молодые побеги, проверял твёрдые плоды и снова возвращался к коре, которую сородичи ели только в особенно плохие