"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Если сможет.

Двое суток лаборатория была моим миром, превратившись в штаб следствия, где вместо тел лежали искореженные обломки «недодирижабля», а вместо показаний свидетелей — столбцы цифр. Сон ушел, его место занял аналитический раж. Вина? Она грызла. Я винил себя за то, что поддался на их юношеский напор, заключив это идиотское пари. За то, что, увидев их горящие глаза, сам на мгновение захотел поверить в чудо, отбросив трезвый расчет инженера. Я не искал виновных. Мне нужно было препарировать катастрофу, вскрывая ее анатомию.

Почти не отходя, рядом работал Леонтий Магницкий, чей математический гений был сейчас нужнее любого сочувствия. Мы взвешивали, измеряли, проводили химические пробы. Часами я просиживал у микроскопа, разглядывая срез лопнувшего крепления. Под окуляром проступало то, для чего в этом веке еще не было названия — усталость металла, сеть микротрещин, расползшихся из-за резонанса. Магницкий принес мне пергамент, где две кривые — расчетная частота вибрации двигателя и резонансная частота фермы — пересекались в одной роковой точке (математик научился пользоваться подсказанными мной формулами поразительно быстро). Картина вырисовывалась медленно, мазок за мазком.

Попутно, стараясь отвлечься от всего произошедшего, я включил план «Б», отдал Федьке приказ на постройку «Бурлаков». В проект я особых изменений не вносил, сейчас не до этого было.

На третий день я отложил грифель. Все было ясно. Причина — не саботаж. А нечто хуже: каскадный сбой системы, вызванный спешкой, самонадеянностью и столкновением гениального замысла с упрямой физикой. Не до конца испытанный сплав. Непредсказуемый аэродинамический эффект. И главное — проклятая «серебрянка». Нартов действительно ее использовал. Алюминиевая пудра, вступившая в медленную реакцию с компонентами пропитки, превратила «газовую броню» в мину замедленного действия. Проект был обречен с самого начала.

Вымыв руки и сменив пропитанный запахом кислоты кафтан, я направился в лазарет.

Мой первый визит был к Алексею. Он лежал, почти полностью скрытый бинтами и был в сознании. Возле его кровати сидела Изабелла. На столике рядом с ней лежала аккуратная стопка донесений со строительства «Стального Хребта». Она тихо докладывала ему обстановку. Увидев меня, она поднялась и беззвучно вышла, оставив нас наедине.

Я сел на стул у изножья. Несколько минут мы молчали. Я думал.

— Это моя вина, Петр Алексеич, — произнес он, глядя на меня. Голос у него был хриплым. — Вся. От начала и до конца. Я отдал приказ, который привел к гибели людей. Я пошел на риск, не понимая его цены. Я хотел доказать, что готов принимать решения… Теперь я знаю, чего они стоят. И чего стоит верность, — его взгляд скользнул в сторону, туда, где за окном виднелся свежий холмик на погосте.

В его голосе не было ни капли юношеского надрыва, просто тяжелая, выстраданная боль и взрослое осознание. Он констатировал факт.

— Ты повзрослел, Алексей Петрович, — сказал я тихо. — Эта наука далась нам всем слишком дорого.

Я поднялся. Он принял ответственность. И этим закрыл вопрос о своей вине. По крайней мере, для меня.

Нартова я застал в соседней комнате лазарета. Он лежал у стола, заваленного чистыми листами бумаги, и просто смотрел в стену. За эти двое суток он постарел лет на десять. Огонь гения погас. Он даже не обернулся, когда я вошел. Сев напротив, я молча выложил на стол главный лист из отчета о расследовании — тот, где была схема каскадного сбоя.

Он долго смотрел на чертеж. Потом медленно поднял на меня пустые глаза.

— Я убил их, — прошептал он. — И чуть не убил его…

— Мы убили их, — поправил я. — Я, который не остановил. Алексей, который приказал. И ты, который построил. Вина на всех нас, Андрей.

Он горько усмехнулся.

— Моя вина больше. Я был уверен… я был так уверен в своих расчетах…

— Вот именно, — я постучал пальцем по чертежу. — Твоя ошибка — не в расчетах. Они безупречны. Твоя ошибка — в самонадеянности. Ты решил, что можешь победить природу в одиночку, одним наскоком. А природа, Андрей, не терпит фамильярности. Она требует уважения и времени.

Подойдя к окну, я встал к нему спиной.

— Проект закрыт, — произнес я, глядя на дымящиеся трубы своих цехов. — Водород — слишком опасная игрушка. Мы не готовы. И ты не готов. Урок окончен.

За спиной раздался сдавленный звук.

— Андрей, — сказал я, не оборачиваясь. — Хватит себя жалеть. Живые нужны живым.

Он горько выдохнул.

— Куда мне теперь? На стройку? Копать землю?

— Хуже, — ответил я, повернувшись к нему. — Ты будешь делать то, что не любишь больше всего. Работать медленно. Ты возглавишь новую лабораторию по разработке негорючих и композитных материалов. Твоя задача — создать ткань, которая не горит. Клей, который не реагирует. Сплавы, которые не ломаются. Ты будешь проводить тысячи скучных, монотонных опытов. Пока не создашь то, что сделает будущие полеты по-настоящему безопасными. Искупишь свою вину трудом. Будешь учиться побеждать природу долгой, терпеливой осадой. Вместе с другими.

Он смотрел на меня прищурившись. Кажется, получилось избежать того, что я больше всего опасался. Этот жестокий урок не ломал его.

Вечером, вернувшись в палату к Алексею, я принес два самых красноречивых свидетельства нашего провала и положил их на стол рядом с его кроватью: обугленный кусок ивового шпангоута от оболочки «Икара» и обломок широкой лопасти его пропеллера. Пока он спал, я часами сидел рядом, машинально вертя в руках эти мертвые «артефакты». В голове, как заевший механизм, снова и снова прокручивалась роковая цепь событий.

Когда он проснулся, я разложил перед ним главный лист из отчета, объясняя всю механику катастрофы. Он слушал не перебивая, его взгляд был прикован к чертежам.

— Мы были одержимы одной идеей, — задумчиво проговорил я, сам только сейчас до конца формулируя мысль. — Поднять в воздух газ, который легче воздуха. Мы бились над герметичностью, над прочностью, над весом оболочки. И проиграли. А что, если… — я замолчал. В голове что-то щелкнуло, и два разрозненных обломка на столе сложились в единую, ослепительную схему.

Ошибка была не в исполнении. Ошибка была в самой концепции.

— Мы пытались заставить летать газ, — я поднял на него глаза, в которых, должно быть, плескалось безумное возбуждение. — А что, если заставить летать винты?