Выживала - Arladaar

выше любого пятилетнего шкета: он понимал, что, по сути дела, кроме его самого, никто ему не поможет. У отца, с рюкзаком и удочками, не было возможности нести его на руках или стоять ждать, пока он будет сидеть в толпе проходящих людей. Поэтому сопел, но шёл...

Зато когда доползли до дома и Выживала зашёл в квартиру, почувствовал несказанную радость и наслаждение, которые приходили к нему только тогда, когда он заканчивал самые сложные, самые смертельно опасные маршруты. Тогда он давал себе расслабон, разрешая оторваться от спортивного режима, наплевать на всё и сначала на неделю уйти в отдых и отъедание, а потом потратить ещё неделю на самые классные и причудливые тусовки, которые только бывают в Москве.

А потом... Через неделю пресыщенной жизни внутри него начинал шевелиться червячок, и проклёвывались мысли о том, что пора бы разработать новый маршрут. Интересно, сработает ли это сейчас...

Глава 19. И опять на речку

Выживала так намаялся за день, что, едва раздевшись, бухнулся на кровать. Отец, естественно, устал поменьше, поэтому, немного передохнув, начал чистить пойманную рыбу. Дорога домой, несмотря на достаточно короткое расстояние, заняла приличное временя, и рыба успела задохнуться и подпортиться, несмотря на то, что батя обложил её крапивой, по старому рыбацкому обычаю. Однако и крапива не помогла: мясо уже начало отделяться от костей. Эх, если бы как раньше, когда на моторке с рыбалки катил, положил бы рыбу в мокрый мешок и сунул в подтоварник.

Бабка Авдотья встретила сына и внука радостно, и потом, когда Григорий Тимофеевич на кухне стал чистить рыбу, с любопытством пришла посмотреть.

— Ух ты, кака рыбёшка хороша, — похвалила Авдотья. — На речку ездили? Ты же говорил, вроде, на озеро хотели, карасиков ловить.

— Да не клюют там карасики в это время, — махнул рукой Григорий Тимофеевич. — Жарко сейчас. Мы приехали поздно, хотя я думаю, что и утром тоже не клюёт. Сейчас только в августе туда ехать можно, мужики говорили, есть ещё одно место, где караси хорошо ловятся. Попробую туда потом как-нибудь смотаться.

— Эх, покушать бы таймешка или ленка, нельмочку, — мечтательно сказала Авдотья. — Или хоть щучку.

— Да я и сам хочу. Сейчас получку получу, куплю рыбёшки хорошей.

— А здесь ты не будешь пробовать рыбачить на блесну, ты же вроде ходил, щучек ловил раньше? — спросила Авдотья.

— Можно и здесь, — согласился Григорий Тимофеевич. — Только понимаешь, маманя, какое дело, рыбы здесь, по сути дела, мало, город большой, рыбаков много, да и травят её нещадно. Это не то что у нас, за день можно пуд без малого поймать, да ещё не такой, как здесь. Схожу как-нибудь, однако, думаю, результат будет примерно такой же... За щуками тащиться надо, опять же, за тридевять земель от города. Не то что у нас: за село выехал и рыбачь где хошь...

— Чё с рыбой делать будешь? Ушицу бы сварить.

— Ушицу и сварим! — заверил батя. — Давно уже с речной рыбы уху не ел...

Выживала этого разговора уже не слышал: он крепко спал. Детское тело сильно намаялось за день, и теперь ему требовался очень весомый отдых...

... Дни потянулись своей чередой, унылые и почти безрадостные. Через пять дней приехала из командировки мама. Мария Константиновна, вернулась из кисловодского рейса, и родители решили это дело отметить поездкой на местный пляж, о чём радостно сообщили Выживале, которому тут же в мрачном свете представилась поездка на советском общественном транспорте.

Сборы были недолгими: люди молодые и активные, сказано — сделано. Встали с утра пораньше, чтобы по холодку добраться до места. Взяли с собой по традиции, курицу кусками, которую мама отварила вчера в кастрюле, яичек, малосольных огурцов, докторскую колбасу, хлеб, неизменную консерву: сайру в масле и кильку в томатном соусе, булку хлеба, открывашку, вилки, три бутылки газировки «Буратино».

— Ещё мороженое купим по пути! — радостно сказала мама. — Я уже 100 лет мороженое не ела.

Суббота. На счастье, погода наметилась хорошая. Вышли в 10 утра. Родители для такой вылазки «в люди» оделись в свои лучшие вещи. Мамка в голубом платье в белый горох, белых босоножках, небольшой соломенной шляпке с белым цветочком на боку, отец в чёрных, тщательно отглаженных брюках, белой рубашке и коричневых сандалиях. Таёжные люди, родившиеся и прожившие юность в глухом краю, они сейчас стремились в свет, стремились показать что и они модные, современные, причём показывали это когда надо и когда не особо и надо.

Выживалу одели в короткие белые шорты, белую рубашку и сандалии с длинными белыми гольфами. На голову белую детскую панамку. Выживала, когда увидел гольфы, ни в какую не захотел их надевать.

— Что за ерунда? — злобно сказал он. — Я девчонка, что ли, в гольфах ходить?

— А я сказала, надевай! — непреклонно заявила Мария Константиновна. — Мы в люди идём, что ты там будешь с голыми ногами, как бродяжка какая-то?

Выживала спорить не стал, пришлось надевать. Но чувствовал себя как... Как будто из какого-то чёрно-белого советского фильма, мельком смотренного им в 21 веке, про пионерию, там, кажется, ходили точно в таких же гольфах.

Вышли, как приличные люди, отправившиеся на пикник: у отца и матери в руках по большой авоське с продуктами, покрывалом и полотенцами. Ещё батя взял с собой фотоаппарат, накануне зарядив его плёнкой.

— На память пощёлкаемся! — заявил он.

Опять всё та же дорога до вокзала и ещё дальше, только в этот раз она была ещё муторнее, потому что до места отдыха, поехали не на электричке, а на автобусе, причём автобус до нужного места отходил не от самого вокзала, в от места, куда нужно было ещё ехать на трамвае.

На привокзальной площади, отстояв небольшую очередь, купили три бумажных стаканчика ванильного мороженого по 20 копеек. Батя завернул их в газету, в надежде довезти до речки, что в глазах Выживалы было делом почти безнадёжным.

Потом сели в переполненный трамвай «Татра» 12-го номера, который, грохоча по рельсам и раскачиваясь из стороны в сторону, поехал почти через весь город. Ехали долго и нудно, потому что на каждой остановке трамвай долго стоял, выпуская и запуская массу народа. Потом какая-то тётка посадила Выживалу себе на колени, чем вызвала у него сильное смущение: сидеть на женских коленях было слегка неловко. Повернёшься вправо: уткнёшься носом