Фартовый - Дмитрий Шимохин

Я взял список, пробежался глазами. Работа была проделана серьезная. Феофилактович знал город и его тузов.

Первыми шли представители высшего света и чиновничества:

Его Высочество Принц Александр Петрович Ольденбургский — попечитель, известный своей благотворительностью.

Графиня Софья Владимировна Панина.

Действительный статский советник Победоносцев.

и др.

Дальше шел купеческий и промышленный цвет Петербурга:

Григорий Григорьевич Елисеев — глава Торгового товарищества Братья Елисеевы.

Николай Николаевич Брусницын — кожевенный король.

Варгунины — бумажные фабриканты.

Сан-Галли Франц Карлович — чугунолитейный магнат.

Нобели — нефть и механика.

и др.

Ну и в конце разные общества: Императорское Человеколюбивое общество, Общество попечения о бедных и больных детях.

— Солидный список, — хмыкнул я, щелкнув ногтем по бумаге. — Золотое дно. Если хоть десятую часть растрясти — приют жировать будет. Кажется, вы и сами отправляли письма?

Феофилактович опустил голову, разглядывая свои стоптанные штиблеты. Плечи его поникли.

— Отправлял, Арсений. И не только отправлял. Я… ходил.

Он помолчал, собираясь с духом. Видно было, что воспоминания эти ему неприятны.

— К кому мог, к тем ходил лично. Пороги обивал. К Брусницыным ездил, на Васильевский. К Елисеевым в контору пробовал пробиться. Думал, личный визит, так сказать, уважение окажу, расскажу о нуждах наших сиротских…

— И как? — спросил я, хотя ответ уже читал на его лице.

— Как… — горько усмехнулся он, не поднимая глаз. — Дальше передней не пустили. У Брусницына приказчик вышел, глянул на меня как на вошь. Барин занят, — говорит, — не подает. У Варгуниных швейцар просто дверь перед носом захлопнул. Сказал, ходят тут всякие, грязь носят.

Голос его дрогнул.

— Я ведь, Арсений, служащий, хоть и в отставке. Учитель. А стоял там, в приемной, как мальчишка-посыльный, шапку в руках мял. Унизительно это.

Он махнул рукой.

— А некоторые… Некоторые даже приезжали. Из тех, что помельче, да купчихи, которые грехи замолить хотят.

— Приезжали? Сюда? — удивился я. — И что?

Он начал загибать дрожащие пальцы.

— Первым пожаловал купец Лапшичников с супругой. Люди солидные, в соболях. Прошлись они по коридорам, заглянули в трапезную. Сам Лапшичников вроде бы даже довольно крякнул, увидев чистые миски и то, как мелюзга кашу уплетает. Хозяйственный мужик.

Директор горестно вздохнул.

— Но вот супруга его, Дарья Тимофеевна… Страшная женщина, Арсений. Она увидела в нашем доме не спасение детей, а вертеп разбойничий. Устроила форменную истерику посреди коридора. Видите ли, девки у нас простоволосые шныряют, платки не носят! С парнями на кухне зубоскалят! Разврат! Кричала так, что штукатурка сыпалась: «Непременно из этого грех и содом выйдет! Гнездо порока!»

Я невольно хмыкнул. Разврат у них выйдет. Иди ты к лешему, старая калоша. Дети наконец-то жрут досыта, а у этой мегеры в голове одни скоромные мысли. У кого что болит, как говорится.

— А как узнала Дарья Тимофеевна, что литургии у нас месяц не было и батюшка дорогу к нам забыл, так и вовсе руками всплеснула, — продолжал жаловаться учитель. — Посмотрела на меня так, Арсений, будто я сам Антихрист и копыта в сапогах прячу. Ушли, хлопнув дверью. Даже прощайте не сказали. И ни копейки, разумеется, не оставили.

— Бог подаст, — резюмировал я цинично. — Ладно, забудьте.

— От Мальцева приказчик приезжал. Человек сухой, деловой, глаза колючие — сразу видно, деньги считать умеет. Сироты его, по правде сказать, не интересовали вовсе. Он даже в спальни не заглянул. Зато долго терся в нашей швейной.

— В мастерской? — уточнил я.

— Именно. Смотрел, как Варя девчонок за машинками муштрует, как они строчку ведут. Одобрил. Сказал, что дело поставлено не по-сиротски, а с умом, по-фабричному. Обещал, что все доложит господину Мальцеву. Но уж как там обернется — будет толк или нет, — пока неизвестно. Может, заказ какой дадут…

— Это уже хлеб, — кивнул я. — Если заказ дадут — мы себя сами прокормим.

— Если дадут… — эхом отозвался директор. — Но это все мелочи, Арсений.

Лицо Владимира Феофилактовича помрачнело, стало серым и старым.

— Вчера приют посетил генерал Липгард, Иван Осипович. Человек старой николаевской закалки. Из тех, у кого пуговицы на мундире заменяют совесть, а устав — Евангелие.

Я напрягся.

— И чего хотел его превосходительство?

— Долго бродил по залам, брезгливо трогал колонны, стены ковырял тростью. И все удивлялся, почему детей еще не распределили по казенным заведениям после того несчастного происшествия с Мироном Сергеичем.

Владимир Феофилактович передразнил скрипучий генеральский бас:

— Анархия! Что это за самоуправство? Какой-то воспитатель возомнил себя директором и требует деньги у порядочных людей! Иван Осипович так и заявил: напишет представление в Ведомство учреждений императрицы Марии и в городскую думу пойдет. Порядок, говорит, наводить будет.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная, злая решимость.

Порядок наводить. Знаем мы их порядок. Разогнать всех к чертям собачьим по работным домам, где дети мрут как мухи, а здание — под склады или казармы отдать. Или себе под дачу приписать.

— И что, денег тоже не дал? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Ни гроша, — подтвердил Владимир Феофилактович, опуская голову на руки. — Сказал, что по закону мы вообще существовать не должны. Так что скоро нагрянет комиссия.

Я лишь усмехнулся.

— Не вышвырнут, — тихо сказал я. — Пусть пишет. Бумага все стерпит. А мы посмотрим, чья возьмет. Общественное мнение такое общественное.

Я похлопал себя по карману, где лежал список адресов.

Выйдя от директора, я услышал внизу шум и увидел лекаря, что в лазарет шел, и рванул на чердак.

Я буквально взлетел по лестнице.

— Подъем, братва! — скомандовал.

Кот и Упырь, которые уже успели примоститься на каких-то старых тюфяках, вопросительно подняли головы. Яся же что-то ногой ковырял.

— Лекарь приехал, — бросил я. — Блюм внизу, в лазарет пошел. Так что сворачиваем посиделки. Яську надо показать, да и Сивого проведать.

Мы скатились вниз и направились к лазарету. У самой двери я притормозил.

— Ну, с Богом, — выдохнул я и толкнул створку.

В нос ударил тяжелый, густой дух карболки, смешанный с запахом гниющего мяса и лихорадочного пота.

Карл Иванович Блюм стоял у кровати Сивого. Он как раз менял повязку.

Я подошел ближе, и сердце екнуло. Сивый выглядел плохо.

Гораздо хуже, чем вчера. Лицо его горело нездоровым румянцем, на лбу выступила крупная испарина, губы потрескались и